Глава 31

О вчерашнем разговоре я думаю и теперь, уже переодевшись в мягкий кашемировый костюм, который еще вчера привез Марк вместе с другими вещами. Доктор ушла, оставив меня наедине с ворохом самых разных мыслей. Те кружат в голове, как стая обезумевших птиц, едва ли не сталкиваясь друг с другом лбами и угомонить их мельтешащее, шумное сборище непросто. Если в принципе возможно.

Повисшие в воздухе вопросы, ответы на которые мне неизвестны. Страхи, отмахнуться от которых не получается. Неразрешенные дилеммы.

Не знай я, что с минуты на минуту на пороге палаты возникнет Марк, легла бы в постель и накрылась больничным одеялом с головой. Благодаря действию лекарств спалось мне хорошо, крепко и долго: во сне гадать о будущем не было нужды.

Увы, при свете дня и наедине с собой, бежать некуда.

Я боюсь, что операция не пройдет бесследно для моего здоровья, в особенности — репродуктивного. Боюсь, что мне еще труднее прежнего дадутся и зачатие, и беременность. Боюсь, что не смогу однажды стать матерью. Что у меня никогда не будет своей семьи.

Боюсь остаться одна — в перспективе и даже сегодня. Госпитализация подчеркнула мою беспомощность, зародила во мне новый страх — не справиться с проблемой в одиночку.

Что, если я не смогу что-нибудь сделать по дому в период восстановления? Придумать настолько затруднительную ситуацию сложно, и тем не менее я чувствую иррациональный, инфантильный страх.

Разве я не накормлю Бусинку или себя? Благодаря сервисам доставки и за продуктами идти никуда не нужно. Максимум — не сумею помыть голову в ближайшую неделю, но ведь ничего ужасного в этой неприятности нет. Ее легко пережить.

И все же я тревожусь.

О всякой ерунде. И знаю, что это именно ерунда.

Просто… Даже приблизиться к другим мыслям, взглянуть на них хотя бы одним глазком: о Марке, о чувствах, о том, что с нами будет, — страшно до панической дрожи.

Я заплутала среди противоречащих друг другу аксиом, как в диком непроходимом лесу. Вокруг темнота и ни тропинки — и куда идти, какой путь выбрать, неведомо.

Еще два дня назад мне были предельно ясны мои чувства, а теперь я не могу отыскать их внутри себя. Но и других чувств нет тоже. Словно все они, как сговорившись, разбежались по разным углам моего сердца и затаились до лучших времен. Словно моему сердцу нужен тайм-аут, передышка, шанс отыграть назад?..

Я больше ни в чем не уверена.

Такой, растерянной и глубоко задумавшейся, меня и застает в палате Марк. Даже его оклик достигает моего сознания не сразу.

— Аль? — зовет он на этот раз громче. — Аля, ты слышишь?

Вздрогнув, я поднимаю на него взгляд и с опозданием киваю:

— Да, конечно. Можем идти. — Я начинаю острожно подниматься с кровати, и Марк тут же делает шаг навстречу.

— Давай помогу.

Вид у него такой, будто я не совершаю резких движений не потому что избегаю боли, а потому что в принципе не могу двигаться и прикована к постели. С моих губ невольно срывается тихий смешок.

— Я могу ходить, — сообщаю я, с весельем наблюдая за его обеспокоенным лицом. — Просто бывает больно. Ничего ужасного.

Марк останавливается.

— М-м, понял, хорошо. — Кажется, он не совсем знает, куда деть уже протянутые в мою сторону руки. Неловкость снова электризует воздух. — Но я ведь могу помочь? — все-таки решается он уточнить.

Я медлю с ответом. Марк меняется в лице.

— Да, давай.

В синих глазах, пристально отслеживающих каждое мое движение, вспышкой мелькает облегчение. Марк подходит ближе и подает мне руку для опоры, которую я принимаю, неосознанно продолжая прислушиваться к собственным реакциям и ощущениям.

Что его прикосновение вызывает в моей душе? Отвращение? Восторг? Неприятие?

Мой внутренний мир молчит.

Все, что я знаю прямо сейчас: с опорой на Марка идти становится полегче. И мы почти переступаем порог палаты, когда я резко торможу и тут же шумно выдыхаю сквозь стиснутые от боли зубы.

— Что случилось? — спрашивает Марк встревоженно. — Позвать врача?

— Все нормально. Мы… — Мне внезапно неловко признаваться. — Мы забыли букет.

Он косится на меня с изумлением и затем не без облегчения замечает:

— Можем оставить его здесь, все равно сирень долго не стоит. В машине тебя ждет свежий букет. Цветы, правда, другие, но…

Я резко мотаю головой.

— Нет. Я хочу забрать.

— Хорошо, — произносит Марк хрипло, кинув на меня вдруг посветлевший взгляд. — Сейчас.

В машине мы почти не разговариваем. Меня клонит в сон, и я наблюдаю за дорогой из-под полуприкрытых век.

На улице валит крупный и мокрый снег. Небо затянуто ватной пеленой, нет ни проблеска солнца, и наконец верится, что до нового года осталось чуть больше недели — так бело вокруг.

С ноющей болью в сердце я гадаю, каково Марку в такую погоду — приятную, праздничную для большинства, но не для него, — и жить, и тем более вести машину? Когда погиб Миша, шел такой же снег.

Спрашивать я не смею. И крепко зажмуриваюсь, когда слезы грозят побежать по щекам.

Несмотря на начинающиеся пробки, мы приезжаем к моему дому быстро. Подхватив с заднего сидения два огромных букета — теперь я чувствую себя немного виноватой за то, что настояла на транспортировке сирени в квартиру, — Марк идет со мной бок о бок.

Я еле плетусь, и на каждые мои четыре шага — один его. Могу только представить, как раздражает подобная медлительность. Но Марк не говорит ни слова против. Вид у него почти расслабленный, словно он там, где и хотел бы быть.

Как странно. Странно и то, что во мне больше нет прежнего протеста против его присутствия.

Открыв дверь квартиры, Марк заходит следом за мной. В коридоре мгновенно становится очень тесно.

Кое-как справившись с букетами, Марк оставляет их на ближайшей поверхности, пока я раздумываю над наименее болезненным способом разуться: нагибаться мне особенно, до темноты в глазах неприятно. Однако гадать и дальше не приходится.

— Ты что?.. — зачем-то шепчу я, застыв от шока в неподвижности.

Освободившись от своей ноши, Марк опускается перед мной на одно колено и принимается аккуратно, почти не касаясь не то что моих ног, но даже обувной кожи, расстегивать замки высоких сапог.

— Просто помогу тебе, — говорит он совершенно спокойно, пока уверенно, без лишних движений поочередно снимает с моих ног сапоги, лишь по разу на короткое мгновение дотронувшись пальцами до щиколоток.

Внутри меня словно переворачивается и трепещет каждый орган. Дыхание сбивается вместе с пульсом, по позвоночнику пробегают мурашки.

Судорожно вздохнув, я старательно держу лицо.

— С-спасибо. — Мои губы дрожат, как и пальцы, которыми я пытаюсь стянуть с плеч куртку.

Марк помогает и здесь. Я чувствую, как дыбом встают волоски на затылке, кожа между лопаток и вовсе пылает.

К счастью, из гостиной наконец выбегает Бусинка. Явно только проснувшись, она замечает меня и пронзительно пищит. Не приходится даже наклоняться: разогнавшись, она прыгучим шариком взлетает по моим ногам к туловищу, и я, подхватив ее на руки, счастливо смеюсь.

— Моя ты маленькая, — лепечу я, старательно наглаживая потяжелевшее за последние месяцы тельце; не хочу даже представлять, как нелепо мое сюсюканье выглядит со стороны. — Соскучилась, да?

С Бусинкой на руках мне становится спокойнее. Близость Марка уже не ощущается столь же интимно, я дышу полной грудью и вполне спокойно говорю:

— Давай я хотя бы чаем тебя напою. Если ты не торопишься.

Он трясет головой.

— Нет. Не тороплюсь.

Избегая его прямого взгляда, я снова обращаю свое внимание на Бусинку. Так мы и идем на кухню: она у меня на руках, и Марк немного позади.

Он вызывается набрать в чайник воды, и я киваю, запрещая себе возражать. Ни к чему.

— Извини, — говорю я, осторожно потянув на себя дверцу холодильника свободной рукой, и даже это привычное движение отзывается натяжением и болью во всем теле, — мне даже нечем тебя толком угостить. Там вроде шаром покати и… — Я умолкаю, обнаружив, насколько далеки от правды мои слова.

Холодильник… забит. С изумлением я изучаю стеклянные полки, прыгая взглядом с одной на другую, и не знаю, что сказать.

— Марк… Не стоило, зачем?.. — Как заговорить о том, что здесь полно моей любимой еды, я и вовсе не представляю.

Это совпадение? Или… Не мог же он запомнить еще с тех пор?..

— Ерунда, Аль, — прерывает мои метания Марк. — Садись, давай я сам все сделаю. Тебе, наверное, вредно столько стоять.

Сомневаясь, что простоять две минуты у холодильника может быть вредно в принципе, я покорно киваю и бреду к столу. Мне нужно прийти в себя.

В самом ли деле не замечая моей растерянности или умело храня безмятежный вид, Марк разливает по кружкам чай и накрывает на стол. Среди продуктов нет ничего из запрещенного мне на ближайшие пару недель.

Мне кажется, еще немного — и я расплачусь. Или закричу.

Вся эта… забота сводит меня с ума. Я не знаю, как на нее реагировать.

А главное — не знаю, верить ли ей или нет.

Марк правда такой? Или он снова играет? Или он и сам уверен, что не играет, хотя движет им исключительно чувство вины?

Господи, я не знаю, что думать…

Словно уловив очередную перемену моего настроения, Марк не пытается задержаться на больший, чем необходимо срок. Спокойно допивает чай, убирает со стола, отказавшись от моей помощи, и даже моет посуду.

А затем уходит.

И возвращается на следующий день.

Каждый вечер на протяжении недели он навещает меня после работы. Привозит из ресторана ужин, который мы съедаем вместе — совесть не позволяет мне гнать его прочь, как и необходимость все-таки разобраться в хитросплетении собственных затаившихся чувств.

Ни разу Марк не поднимает тему наших отношений. Не спрашивает о втором шансе. Не требует принять решение здесь и сейчас. Не нарушает моих границ прикосновениями или действиями.

Он сдержан и спокоен. И только глаза иногда выдают бушующую в нем бурю. Но лишь на короткие мгновения.

И с этим Марком, не пытающимся вытрясти из меня решение, легко, и спокойно, и не одиноко. Я не испытываю желания убежать от него прочь. Но и не знаю, что ответить на пока не прозвучавшие заново вопросы.

Неделя пролетает стремительно. Сегодня двадцать шестое декабря — значит, завтра Марк не придет.

Он не говорит ничего подобного, но мне и самой хорошо известно, что двадцать седьмого случилась авария. Марк обязательно поедет на кладбище.

Наше странное безвременье символично истекло.

Я давно могла попросить Марка больше не приходить, ведь в его визитах нет никакой практической нужды, но… Уступила себе. У меня никогда такого не было. Даже когда мы были женаты и Марк притворялся влюбленным, все было совершенно иначе.

Лишь теперь совместный ужин кажется привычным ритуалом, а не едва ли не праздничной редкостью. Лишь теперь мы действительно говорим свободно и естественно. Лишь теперь я знаю, как смотрит Марк, когда ему по-настоящему интересна беседа.

Еда в наших тарелках неумолимо заканчивается. Все чаще Марк бросает на меня долгие, полные тоски взгляды, от которых что-то мучительно ноет в груди. Я нервничаю и машинально прячу руки под стол, впиваясь кончиками ногтей в кожу, но быстро одергиваю себя.

Нет, это в прошлом.

— Аля? — зовет Марк.

— Да? — Я поднимаю на него глаза, и наши взгляды на секунду пересекаются.

Я не выдерживаю первой. Собственная тарелка куда более безопасное зрелище.

— Завтра я поеду к Мише, — сообщает Марк то, что мне и так известно.

Я киваю.

— Конечно, я знаю.

— Побуду с матерью пару дней. Она не отмечает новый год, но мой дядя — это ее брат — все равно забирает ее на праздники к себе домой.

— Ты будешь с ними?

Марк неопределенно пожимает плечами.

— Скорее всего. Обычно я провожу новый год у них, да.

В одном его «обычно» живет целый вопрос: «Обычно я праздную с ними, но хотел бы с тобой, что скажешь?»

Я молчу. Неопределенность ест меня изнутри.

Марк же вдруг поднимается из-за стола. В его движениях мне видится странная нервозность.

— У меня есть для тебя подарок, — произносит он отрывисто и подходит ближе. — В феврале будет год с нашего знакомства, и за этот год я не принес тебе ничего, кроме боли и страданий.

— Марк… — Я пытаюсь подняться, но он предупредительно качает головой.

— Не нужно, не волнуйся. Я хочу, чтобы в следующем году твоя жизнь была другой: счастливой, наполненной, чтобы твои мечты исполнялись, а не копились ломаным грузом за спиной. Я не могу изменить прошлое, однако я могу повлиять на будущее. В этот раз — положительно. Помнишь, — продолжает он вдруг с еще более очевидной взволнованностью, — ты рассказывала, как до ареста отца планировала в каждый месяц года летать на концерт кого-нибудь из твоих любимых исполнителей? На мюзиклы, спектакли? Здесь, — Марк вдруг извлекает из кармана брюк плотно набитый конверт, — по билету на каждый из двенадцати месяцев, начиная с февраля: Оливия Родриго, Грэйси Абрамс, Поэты, «Призрак оперы», «Мулен Руж»… — Еще с минуту он перечисляет всех, чьи живые выступления я мечтала посетить прежде чем моя жизнь свелась к выживанию на небольшую зарплату, и у меня начинают слезиться глаза. — Разные выступления и разные страны — одна поездка в месяц. Разумеется, независимо от того, захочешь ли ты меня видеть в следующем году или нет, эти билеты твои, и все дорожные расходы будут на мне. Я просто хочу тебе счастья и хочу хотя бы частично тебе его дать, — заканчивает он скомкано, больше не встречаясь со мной взглядом.

Его рука, протягивающая в мою сторону конверт, чуть заметно дрожит.

— Как ты узнал, на кого именно покупать билеты? — шепчу я, до сих пор не осознав реальность его подарка.

— Ты ведь мне говорила. — Марк потирает свободной рукой затылок. — Даже составляла плейлист, помнишь? И я послушал, Аля, не тогда — недавно, но я послушал.

— Марк… — По щекам у меня бегут слезы. — Спасибо… Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Прости, я даже не подумала…

— Не говори ничего. — Он качает головой и на миг сжимает мою ладонь, вкладывая в нее спрятанные в конверт билеты. — Ты и не должна была.

— Спасибо, — повторяю я, растроганная до глубины души.

Он только что подарил мне мечту. А я… Я даже не знаю, что чувствую. Обо всем.

Помедлив, Марк быстро наклоняется и прижимается к моему лбу губами, а затем поспешно говорит:

— Если ты не хочешь меня видеть и слышать — я отстану, обещаю. Буду помогать на расстоянии. Одного твое слово — этого будет достаточно, — замолчав, он ждет моего решения.

Синие глаза снова прикованы к моему лицу. На правом виске проступает голубая жилка, тонкие изящные губы кажутся побледневшими.

Наверное, к этой минуте для меня все должно стать кристально ясно, однако в действительности я будто запутываюсь пуще прежнего и все, что получается сказать, звучит мучительно и глупо:

— Я… не знаю, Марк. Ничего не знаю. Все мои эмоции как в спячке, понимаешь?

Он ободряюще, хоть и ломано, мне улыбается вопреки погасшему в синих глазах свету.

— Я все понимаю, — заверяет Марк тихим, спокойным голосом. — И никто, кроме меня, в этом не виноват. Но я все-таки буду ждать, хорошо?

— Хорошо, — шепчу я в ответ мокрыми от слез губами.

Кивнув, Марк уходит, оставляя меня на кухне одну.

В оставшиеся до нового года дни я не нахожу себе места. Уехав, Марк не дает о себе знать, как, собственно, и обещал. С утра и до ночи я брожу по квартире — от букета сирени, оказавшего на удивление стойким, к разложенным на полке шкафа билетам, — и, кажется, что последние недели были долгим зимним сном.

За окном, как и в день выписки из клиники, сплошной белой стеной падает снег. Во дворе носятся вышедшие на каникулы дети, с криками играя в снежки и с энтузиазмом разрушая слепленного кем-то накануне неказистого снеговика. Взрослые снуют по заметенным тропинкам с огромными пакетами из ближайших супермаркетов под светом украсивших подъезды гирлянд. До боя курантов остается двенадцать часов.

Отступив от окна, я сжимаю в руках остывшую кружку с остатками кофе и тихо вздыхаю. Бусинка сладко спит на до сих пор разложенном диване, и деться от душевной маеты некуда и не к кому. Я ничего не собираюсь готовить, да и праздновать не буду тоже. Лягу в полночь спать и просплю до самого утра.

Когда вдруг раздается громкий звонок в дверь, я вздрагиваю и будто оживаю, наполнившись пробивающей током смесью из паники и надежды. Это ведь?..

Я распахиваю дверь, даже не посмотрев в глазок. И разочарованно выдыхаю.

На пороге стоит улыбающийся курьер с бумажными пакетами и, что неожиданно, маленькой живой елкой в горшке.

— Здравствуйте! — произносит он жизнерадостно и протягивает свою ношу мне: — Это вам.

— Вы… — Я хочу сказать: «Вы ошиблись, я ничего не заказывала», но вижу на пакетах знакомый логотип принадлежащего дяде Марка ресторана, а следом и слышу, как торопится меня вразумить курьер:

— Это подарок для вас. В пакете есть открытка. С наступающим!

— С наступающим… — бормочу я машинально в ответ, подхватывая и пакеты, и елочку.

Курьер уходит, напоследок кивнув. Я закрываю дверь и быстрыми, нервными движениями лезу в большие шуршащие пакеты. Там, помимо праздничной еды, обнаруживается и большая красивая открытка.

С наступающим, Аля! Я желаю тебе счастья в каждом новом дне.

Марк

В этих словах нет ничего исключительного или болезненно-пронзительного, но во мне будто с треском разламывается сковавший ранее душу лед. Я смотрю на открытку в своих руках, на оставленную на полу елочку, чей свежий хвойный аромат постепенно примешивается к пропитавшему всю квартиру медовому запаху сирени, и плачу навзрыд.

Я плачу долго, в голос. Достаточно громко, чтобы ничего не понимающая Бусинка проснулась и забралась ко мне на колени.

Когда слезы кончаются, я испытываю небывалое облегчение. То ли катарсис, то ли внезапное исцеление. Внутри больше нет ни боли, ни обиды, ни злости. События прошлого кажутся далекими, почти забытыми. И появляется долгожданная ясность.

Я совершенно отчетливо понимаю, что не хочу потерять Марка. Теперь я вижу, что шанс и правда есть.

Мне требуется еще немного времени, чтобы успокоиться и привести мысли в полный порядок. Простояв под душем с полчаса, я выхожу из ванной, конечно, не другим человеком, но более цельной, легкой версией себя.

Словно рана, разъедавшая все изнутри, начала заживать. Вероятно, так и есть.

Отыскав телефон на кухне, я больше не трачу времени зря и сразу нахожу нужный контакт. Достаточно двух гудков.

В динамике звучит голос Марка, обеспокоенный и тем не менее не лишенный надежды:

— Аля?

— Я хотела поблагодарить тебя за подарки. — Вздох. Его — покорный, мой — взволнованный. — А еще… сказать, что то ужасное прошлое… Оно больше у меня не болит.

— Мое тоже, — произносит Марк сипло после небольшой паузы. — То есть болит, разумеется, но иначе. Так, как и должно болеть.

Я киваю, хотя он и не видит:

— Я понимаю, — и, решившись, делаю еще один шаг навстречу: — Встретишь со мной Новый год?

— Я встречу с тобой все, что пожелаешь, — признается он с тихой усмешкой на самого себя. — Когда мне приехать?

— Сейчас.

Сорок минут спустя на моем пороге стоит Марк. Взъерошенный, засыпанный снегом (весь мой двор с самого утра заставлен машинами под завязку, не представляю, где ему пришлось парковаться, но, похоже, довольно далеко) и настолько осунувшийся, что щемит в сердце.

Мы шагаем навстречу друг другу одновременно, и Марк сжимает меня в объятиях. Крепких и горячих, несмотря на холодную ткань его расстегнутого пальто.

Теплые губы хаотично прижимаются к моим волосам и едва слышно, но оттого не менее горячечно шепчут:

— Прости меня, прости. Я не подведу тебя. Я больше тебя не подведу. Никогда.