Глава 2

— Ну, наконец-то. Мы тут с ума сходим.

Учитывая, что в гостиной Тома одна, непонятно, кто эти «мы». Уж не ее ли шавка? Скидываю лохматое недоразумение с кресла и сам в него опускаюсь, попутно содрав с шеи галстук. Псина заходится звонким лаем, заставляя меня поморщиться. Сука. Я хотя бы в собственном доме могу побыть в тишине?

— Убери!

— Роб, ты уже не в офисе, — заводится жена, — меняй тон, ладно? Сделаю скидку на то, что ты еще не переключился.

— Шавку, говорю, убери. Тишины хочется.

— Пойдем, Матильда. Наш папочка сегодня не в настроении.

Так устал, что даже не огрызаюсь на это дебильное «папочка». Закрываю глаза. Кресло удобное и мягкое — не зря аж три месяца из самой Италии ждали. Уснешь — не заметишь, но не на пустой желудок. Прямо сейчас уснуть не дают мечты о хорошо прожаренном стейке. И виски, немного, всего на два пальца. Которое срубит враз. Как же я устал… Давно уже устал, просто сегодня это как никогда остро ощущается.

— Ну и во сколько обошлась эта авария? — проникает в сознание голос Томы. Я задерживаю в легких воздух, выдыхаю и только тогда открываю глаза. Ловлю лицо жены в фокус и зависаю, глядя на ту как будто по-новому. Интересно все же, когда мы стали настолько равнодушными ко всему, кроме собственного комфорта? В какой момент?

— Мне? Или девочке, которая, до сих пор непонятно, выживет ли?

Нет. Все же Томка не безнадежна. Или делает вид. Вон как старательно взгляд отводит, будто и впрямь смутилась. Впрочем, я уже завелся, так что это меня не остановит:

— Деньги — все, что тебя волнует, а, Том?

— Роб, ну ты чего все перекручиваешь? Я за дочь в первую очередь переживаю, разве это не естественно? О случившемся говорили даже в новостях. Можешь представить, каково нам?

— Явно лучше, чем девочке с черепно-мозговой.

— Уверена, ты уже оплатил ей самое лучшее лечение. А значит, что? Значит, с ней все будет в порядке.

— На это вся надежда.

— Ну а с ментами ты порешал? — опять принимается за свое Тома. Заглядываю в ее глаза, а вижу себя. Что толку обвинять жену в черствости, когда я и сам не лучше?

— Можно сказать и так. Милка спит?

— Угу. Я врача вызвала. Сделали ей укол. Она так сильно нервничает, Роб. Я переживаю.

— Ты бы этим не злоупотребляла, Том. Нам только не хватало, чтобы она подсела на какие-нибудь антидепрессанты.

— Ты опять сгущаешь краски, Роберт. У нас все под контролем.

— А сегодня я, очевидно, имел шанс в этом убедиться? — иронизирую, вставая.

Тому срывает. Обычная реакция, когда тебе нечем крыть.

— Знаешь что? Пойду-ка я лучше к себе. Вижу, ты настроен поругаться, но я не предоставлю тебе этой возможности.

А заодно, видимо, и ужин тебе накрывать не стану. Хмыкнув, бреду в кухню. Достаю какие-то кастрюльки из холодильника. Хорошо хоть домработница следит за тем, чтобы я не оголодал. Насыпаю и того, и другого, и третьего на тарелку. Маринованные огурчики плебейским образом поглощаю прямо из банки. Может, и хорошо, что Томки нет. Не то бы не прошел этот номер. Она мнит нас элитой, которой из банки жрать не положено. Откуда только такой гонор у девочки из Мухосранска? Помню, теща рассказывала, что в голодные девяностые их только огород и спасал. Не думаю, что собственноручно выращенную картошку они со столового серебра ели.

Отравляю в рот кусок баранины, а сам на телефон смотрю. Нет ли пропущенных из больницы? Нет. Еще бы знать, хорошо это или плохо. Плохо то, что девчонка не приходит в себя. Ну а хорошо то, что все еще держится.

И Мохов какого-то черта не отзвонился. Решил начать поиски родни этой Эмилии завтра? Имя-то какое. Эмилия.

Ладно. Утро вечера мудреней. Поднимаюсь в спальню, укладываюсь в постель. Томка то ли спит, то ли притворяется. Как будто и впрямь думает, что я на нее позарюсь. Посмеиваюсь про себя. Это она мне, конечно, льстит. Я сейчас вообще ни на что не гожусь. Сорок два всего, а ни желания нет, ни интереса. Это нормально? Даже на стороне — не помню, когда в последний раз трахался. На свежую кровь не тянет. Шлюх не хочу, а во что-то другое надо хоть по минимуму душою вкладываться. Мне же лень. Все лень. Вообще ни на что не стоит. Всем пресытился.

Засыпаю быстро, но сплю плохо. Кручусь-верчусь. Что-то снится.

— Господи, Воинов, ну ты мне дашь поспать? У меня завтра четыре лекции и заседание кафедры.

Спускаю ноги на пол.

— В кабинете лягу.

— Подушку хоть возьми.

Утро вползает в комнату невнятным, сизым каким-то светом. Поднимаюсь. Открываю нараспашку окно. Дом находится в низине. Туман стелется, виснет клоками на розовых кустах, льнет к недавно постриженному газону. Седьмой час. Ну и какого черта вскочил?

Возвращаюсь к столу. Дергаю на себя ящик. Даже вчера сдержался, а сегодня нет никаких сил. Выбиваю из пачки сигарету. Кто-то наоборот, бросая, дома не держит курева, я же тренирую силу воли, оставляя искушение под рукой.

Набираю полные легкие дыма. Яркие бутоны роз в дымке, как капли крови. Успокоился, блядь. Подышал! Перед глазами поломанная девчонка. И волосы, спускающиеся змеями к решетке водостока.

— Накурил!

Оборачиваюсь к жене.

— Кофе свари, Том.

— Не успеваю, мне к первой паре. Попросишь Наталью Ивановну, ага?

С шипением бычкую сигарету.

— К Милке хоть зайди.

— Заходила! За кого ты меня принимаешь?

— Ой, все, Том. Не начинай.

Закатив глаза, Тамара ретируется. Кандидат наук она у меня. Преподает студентам в одном из столичных вузов. И страшно собой гордится по этому поводу. Удивительная незамутненность сознания, учитывая тот факт, что диссертацию я ей купил, как и теплое местечко на кафедре.

Плетусь в кухню. Включаю кофемашину. Просить домработницу нажать на пару кнопок — совсем уж какой-то зашквар. В два глотка выпиваю свой эспрессо. И набираю Виктора.

— Узнал что-нибудь про родственников потерпевшей?

Зачем-то называю девчонку так, хотя и запомнил ее имя. Уж очень оно редкое. И гораздо более подходящее чопорной старой деве, а не девятнадцатилетней девчонке в кедах и подстреленных джинсах.

— И даже съездил.

— Ну и?

— Давайте в офисе, Роберт Константиныч. В двух словах такое не расскажешь.

— Тогда подгребай пораньше, — кошусь на часы.

Из-за тумана на трассе сразу несколько аварий, поэтому дорога до офиса занимает гораздо больше времени, чем обычно. Ничего. Я уже давно привык к этому сумасшедшему трафику. Поэтому и с водителем езжу. Пока стоим в заторах — успеваю переделать кучу дел. Неосуществимый фокус для тех, кто водит сам.

В офисе полно работы. Шутка ли — наконец, с китайцами подписываем договор. Меня ожидаемо затягивает привычная кутерьма, и про девчонку я вспоминаю, лишь когда вижу Мохова. Но, блин, подписание же! А после — обязательная развлекательная программа. Не отметить такое дело нельзя. Неуважительно. Так что до Витьки добираюсь уже под занавес вечера в ресторане:

— Так че, Вить, ты как съездил? Нагнал таинственности.

Перебрал я, что ли? В теле такая легкость. И настроение на подъеме.

— Там семья алкашей, Роб. У девицы только мать, как я понимаю. Живет с отчимом. Я пришел — у них дым коромыслом. Бухие в жопу. До дочки им явно дела нет. И деньги давать им — нет смысла. Пропьют, а девочке ни черта не достанется. Ты лучше ей напрямую оплати лечение и уход. В семье о ней точно некому будет позаботиться.

— Дела, — хмурюсь.

— И мерзко так они о ней отзывались. Даже повторять не хочу. Я ей пытаюсь объяснить, что девочка в реанимации, а она мне — «ну и пусть, вот и добегалась, а я ей говорила, говорила…».

— Что говорила?

— Да хер его знает, Роб. Невменяемая же.

— Ну и что мне с этим делать? — чешу в затылке.

— А что ты сделаешь? Вычухается — отправь ее в какой-нибудь санаторий для поправки здоровья. А нет… По ней особенно никто убиваться не станет. И, кстати, искать правды тоже никто не будет, — это уже с намеком.

Ну, да. Я опасался, было дело, что родня может поднять шум. Но почему-то теперь, когда стало понятно, что мои опасения были напрасными, спокойней не становится. Скорее напротив. Черте что. И всякие глупости в башку лезут. Что она лежит совершенно одна в той реанимации, тогда как Милка моя на своих двоих скачет. Недолго дочуня моя, кстати, горевала. Уже в обед очухалась и помчала с подругами на йогу. Оставляя открытым вопрос, на хрена она туда ходит, если ее дзену позавидует любой тибетский монах.

Дерьмо. Кто бы мне объяснил, почему мне настолько не по себе? Позвонить, что ли, в больничку? Так и делаю. Но по единственному знакомому мне номеру трубку не берут, а звонить на ноль три, или куда там сейчас звонят — тупо. Хорошего настроения как не бывало. Велю шоферу подогнать тачку и, не прощаясь, ухожу. Я и так отбыл тут больше, чем планировал.

— Домой, Роберт Константинович?

— Ага.

Степан трогается. Я откидываюсь на подголовник.

— Погоди. Давай сначала в больницу заедем. В травму.

К ночи пробки рассосались, так что дорога не занимает много времени, хотя мы и делаем крюк. В реанимацию всяких темных личностей с улицы не пускают. Приходится поднимать главврача. Вопрос «на хрена» возникает потом, когда меня все-таки пропускают в палату. И я застываю, как придурок, в дверях, сам себе объяснить не в силах, какого черта в ней делаю. Чужой ведь человек. Жалко? Мне? Я не уверен, что вообще еще способен на это чувство. Да и пустое оно. Какой у жалости КPI? Нулевой, что-то мне подсказывает. В конце концов, если можешь помочь — вперед. А нет — что толку сотрясать воздух? Я помогаю. Насколько могу. А могу я без ложной скромности много. Меня заверили, что у девочки есть все. Есть все, а вот жизни в ней все еще нет.

Опускаюсь на металлический стул в изголовье. Подпираю подбородок сложенными в замок руками:

— Ну что, Эмилия, выходит, никто тебя не ждет? Может, ты поэтому и не торопишься возвращаться? Это ты зря, конечно. Какие твои годы? Все впереди еще.

Нет, я точно бухой. Пургу какую-то несу. Сижу здесь… Может, потому что меня тоже никто не ждет? Кошусь на телефон. Первый час, а последний звонок от жены — вчерашний. Я сам ее набрал, когда Милка попала в аварию. Вот и все. Ну и чем я отличаюсь от девки в койке?

— Ты давай, это, девочка. Открывай глаза. Так просто сдаваться — стыдно. Где твой дух борьбы?

В неярком свете кажется, что ее ресницы дрогнули. Я подлетаю. Склоняюсь над ее лицом и вдруг понимаю, что Эмилия рыжая. Наверное, от воды волосы потемнели, когда она лежала там, на асфальте… Ну, не мог же я ошибиться палатой? На всякий случай пробегаюсь взглядом по ее прикрытому простынкой телу. Все сходится: длинная, тощая, все, как запомнилось. И веснушки опять же эти.

— Ладно, поздно уже. Пойду я. А ты, Эмилия, давай, просыпайся. Не дело это — валяться здесь. Там такое лето. Розы цветут. Туман утром стелется, пахнет…

Но она не просыпается. Ни сегодня, ни на следующий день, ни через три дня. Я звоню, интересуюсь ее состоянием, получаю ответ о том, что ничего не изменилось, но за каким-то чертом снова и снова приезжаю в больницу, чтобы своими глазами это увидеть. Идиотизм.

В воскресенье решаю в кои веки остаться дома. Семейный обед. Даже Милка выходит из своей комнаты.

— Па-а-ап.

Знакомый тон.

— Чего?

— Мне Степа сказал, что мою машину починили.

— Про машину ты узнала. Озаботилась. Молодец. Хвалю. А про девочку, что твоими стараниями в реанимации вот уже девятый день парится, ты спросить не забыла?

— Роберт! — взвивается Тома.

— Пап… Я спрашивала. У того юриста, который этим делом занимается.

— Твоим делом, ты имеешь в виду?

— Пап, ну ты чего на меня разорался? — поджимает дрожащие губы Милана. Стиснув в кулаках нож с вилкой, шумно выдыхаю. И правда. Чего. Поздно уже перевоспитывать. А орать — еще и глупо. — Я ведь просто спросить хотела, когда мне можно будет сесть за руль. Все же выкрутили так, что та девочка виновата. Теоретически я могу…

— Нет. Не можешь. — Отшвыриваю приборы. — За руль ты теперь сядешь только через мой труп.

— Но пап… Ты не станешь мне запрещать! В конце концов, я совершеннолетняя! Взрослая.

— Взрослые люди самостоятельно решают свои проблемы и отвечают за свои поступки. Если ты к этому готова — вэлкам. Я умываю руки, и выпутывайся из этой ситуации как хочешь.

— Пап, я же про другое вообще… — пугается Милка.

— А если я разгребаю за тобой все дерьмо, то…

Если я завелся, обычно хрен что может меня остановить. А тут смотрю — из больницы звонят. Прикладываю трубку к уху и вылетаю прочь из столовой, не договорив.