Глава 12

Она струсила. Отвернулась резко. Наклонила голову и на остатках дерзости буркнула:

— Нет уж, обойдусь.

И это за секунду меня остудило. Я же ничего про нее не знаю. Мало ли, как у рыжей складывалась жизнь, и как бы она восприняла мои слова в контексте личного опыта. Вдруг девчонке почудилось бы в них принуждение? Конечно, я бы никогда не воспользовался своей властью, чтобы склонить ее к сексу, но ей-то откуда об этом знать? Тогда зачем я задал ей настолько двусмысленный вопрос? Хотел продемонстрировать, что не только она может надо мной стебаться? Или так, будто в шутку, уточнить, насколько Миля была серьезна, предлагая свои услуги? Даже интересно, как бы она отреагировала, если бы я на них согласился. Дала бы заднюю, послав меня куда подальше? Или смирилась бы? Конечно, я понимаю, что на рожон она лезла из духа противоречия. Но если так разобраться, я явно перспективнее всех тех, с кем ей доводилось трахаться. Могла ли она согласиться из выгоды?

Господи, почему я вообще в ту степь думаю? Бред какой-то. Я ее ни за что не стал бы трахать!

— Домой, Роберт Константинович?

— Нет, на Гранатовую.

Степан и бровью не ведет. Вот и славно. Домой по-прежнему не тянет. Дома все одно и то же. А на Гранатовой бесячья рыжая, которая какого-то хрена не выходит меня встречать.

— Эмилия, ты живая?

— Ага. Что мне будет?

Пожимаю плечами, хоть она и не видит. Веду носом.

— Ты, что ли, опять готовила?

— Да. А что? Нельзя?

— Мы так и будем перекрикиваться? — раздражаюсь. В гулкой тишине квартиры шлепают босые пятки.

— Вы что-то хотели? Я просто после физио немного устала.

— Поздороваться. — Сощуриваюсь, глядя на всклоченную девицу.

— Здрасте.

Ну, вот почему она меня так бесит? Почему, а? Иду к кухне. По ходу дела снимаю пиджак и галстук. Босые пятки послушно шлепают следом. Окидываю неприязненным взглядом пространство. На плите стоит сковорода.

— Жрать охота. Я тебя не объем? — оборачиваюсь. Эмилия качает головой из стороны в сторону. Смотрит то на меня, то на злосчастную сковороду. Поворачивается к шкафчикам, достает тарелку и молча накладывает мне жареной с беконом картошки. Тома ни за что бы не стала такое есть. А у меня чуть слюна не капает. И вчерашние макароны, кстати, тоже были весьма ничего.

— Сама-то ужинала?

— Нет. Еще не успела.

Демонстративно веду подбородком в сторону кухонной стенки, мол, давай, себе тоже накладывай. Чувствую себя повернутым на благополучии своего чада папашей. Учитывая, как на девку реагирует мое тело, ощущение это довольно мерзкое.

Эмилия хмурит рыжие брови, но возражать не берется. Садимся за стойкой друг напротив друга.

— И чем же ты была так занята?

— А?

Девчонка моргает, отрывает взгляд от тарелки и поднимает на меня светлые глаза. Они как море в полдень. Прозрачная зелень в золотистых отблесках света. В такие заглянешь, и начинаешь понимать инквизиторов. Совершенно колдовские глаза.

— Спрашиваю, чем занималась?

— Разбиралась с вашими подарками.

— Да неужели я уговорил тебя их принять? — цинично усмехаюсь. Разочарование топит. Хотя, казалось бы, было очевидно, что она своего не упустит. Тьфу ты! А ведь как поначалу стелила!

— Вы же все равно не стали забирать! Что? Пусть лежат без дела? — ощетинивается в ответ рыжая.

— Нет, конечно, пользуйся.

Девчонка враз сдувается. Задирает острый нос и ставит меня перед фактом:

— Считайте, что технику я взяла в долг.

А вот это уже интересно. Я прожевываю очередную порцию картошки и вытираю губы салфеткой.

— Серьезно? И как же ты мне собралась этот самый долг возвращать?

— Буду вас фотографировать. Я посмотрела. Ну, ведь ни одной приличной фотки у вас, Роберт Константиныч. Непорядок.

— А с тобой, значит, у меня приличные появятся?

— Угу. Буду, типа, вашим летописцем.

— На хрена мне летописец? — удивляюсь я.

— У богатых и знаменитых всегда есть свой фотограф. Вы что, не в курсе? Например, у Макрона.

— Ты сейчас о президенте Франции? — выгибаю бровь.

— Ну да! У него в соцсетях каждый день новые фотографии. Он та еще кокетка, — смеется Эмилия. А я залипаю. Ее маленькие, идеально ровные зубки хищно поблескивают. — Чего смотрите? Он так нелепо позирует! Вы что, правда никогда не видели его официальных портретов? Нет? Так я покажу. Это ужасно смешно. — Эмилия вытягивает указательный палец, дескать, один момент.

— Эй! Ты куда? — кричу вслед, невольно залипая на ее длиннющих ногах.

— За телефоном. Да вы ешьте!

А я уже доел. Очень вкусно. Мало кто может пожарить картошку как следует. Эмилии это удалось. И что удивительно, блюдо оказалось горячим. Как будто рыжая расстаралась специально к моему приходу. Сверяюсь с часами. Ну, да, так и есть. Вчера я в это же время приехал. Плюс-минус.

— Вот! Только посмотрите.

Эмилия протягивает мне свой айфон, открытый на страничке Макрона. Заходит она со спины и чуть сбоку. Так, что ее несуществующая грудь задевает мое плечо. Я напрягаюсь. Везде, мать его. И это мимолетное касание, и легкий, не утяжеленный никакими отдушками аромат ее разгоряченной кожи возбуждают побольше всяких изощренных ласк.

— И правда, смешно.

— Ну! А я про что? — задорно кивает Эмилия и, сощурившись, мстительно добавляет. — У вас ненамного лучше.

От нечего делать пролистываю ленту. Губы невольно растягиваются в улыбке. Девчонка права. Макрон — тот еще позер.

Щелк!

Вскидываю глаза. Щелк!

— Да вы не отвлекайтесь, — бурчит рыжая, просматривая получившийся снимок. — Я пофотографирую вас немного, чтобы разобраться с настройками.

— Не советую тебе где-то эти фото светить.

— Да я и не собиралась, — закатывает глаза. — Отдам все вам. И делайте с этими фотографиями что хотите.

— Предлагаешь завести соцсети, как бедолага Эммануэль?

— А у вас нет? Ну, вы и динозавр.

Хмыкаю. Да уж. Динозавр. А когда мне этой херней заниматься?

— У меня нет времени на соцсети.

— Ну, тогда просто продадите. Лет через пять мои фотографии будут стоить дорого, уверяю.

— Кто-то очень самоуверен, — посмеиваюсь.

— У меня талант. Вы просто еще не поняли.

Палец соскальзывает. Страница Макрона сворачивается, и моему взгляду предстает, как я понимаю, профиль самой Эмилии. Прокручиваю ленту. Надо ли говорить, что раньше я никогда не задумывался над тем, что она снимает? Сказать, что девчонка меня удивила — ничего не сказать. Это не какие-то модные фото. Это… другое. Миля фотографирует жизнь такой, как она ее видит. На ее снимках запечатлены то какие-то беспризорники на фоне Сити, то люди, ждущие свой автобус в какой-то глуши, то алкаш, привалившийся к витрине модного магазина. Я не знаю, как ей удается найти такой ракурс и такую форму, что одна единственная ее фотография как будто рассказывает целую историю. В конце концов, на них запечатлена всего лишь картинка. В отличие от автора, зритель не знает ее предыстории. Ее рассказывает сама фотография.

— Эй! — Эмилия возмущенно выдергивает из моих рук телефон. Наши взгляды встречаются, намертво врастая друг в друга. — Что? — вновь подбирается рыжая. — Фигня, скажете?

— Нет, — откашливаюсь я, — у тебя правда талант. Как ты это делаешь?

Глаза Эмилии пускаются в пляс по моему лицу. Она как будто не может поверить, что мне в самом деле интересно. Между нами опять на ровном месте искрит. Выхожу из-за стойки и, чтобы занять руки, набираю воду в чайник.

— Один замечательный мастер сказал, что хорошим фотографом можно стать, если видеть будущее на секунду вперед. У меня есть к этому врожденная способность.

— Значит, все-таки ведьма?

— Наверное. Но не обольщайтесь. Мне еще учиться и учиться, чтобы достигнуть того уровня, к которому я стремлюсь.

— Значит, не такие уж и ценные мои портреты? — усмехаюсь, чтобы как-то понизить градус непонятно откуда взявшегося между нами напряжения.

— Мои портреты все равно лучше, чем те, что я видела в сети. Не волнуйтесь — не продешевите.

— Думаю, я не стану их продавать. Использую, если мне вдруг приспичит написать мемуары.

— Интересно. А про аварию там будет главка?

— Все никак не простишь, что тебя крайней сделали?

— Ненавижу таких…

— Каких?

— Таких, как вы. Думающих, что им все позволено.

Блики на дне ее морских глаз сгущаются. Взгляд — что жидкое золото. Жжется. Стиснув зубы, я резко меняю тему:

— Ты квартиру выбрала?

— Мне все равно, где жить.

— Картонная коробка подойдет? — психую.

— Дело к зиме. В картонной коробке будет холодно.

Рыжая откладывает камеру, отворачивается и делает несколько шагов по направлению к двери. Она что, серьезно? На собственном опыте, или…

— Эмилия, черт, подожди! Херню сморозил.

— Послушайте, если вы решили, что это все, — неопределенно машет рукой, — дает вам право меня оскорблять, вы ошибаетесь.

— Нет. Не дает. Я же уже сказал.

— Что сказали?

Мы почти одного роста. И это тоже бесит. Вот так — глаза в глаза.

— Что херню сморозил.

— И теперь я должна войти в ваше положение и все простить?

Роберт-Роберт… Домой ты не хотел, да? Скандалов не хотел и разборок.

— Было бы неплохо! — рявкаю, злясь больше на себя, чем на нее. Ведь если Эмилия соберет свои манатки и свалит, это будет означать, что я опять по всем фронтам облажался.

— Нет. Я не уйду, — качает головой, будто мысли мои читая. — Я не могу себе позволить быть принципиальной, помните?

Она уходит, чуть ссутулив худые плечи, и меня какого-то черта срывает за ней следом. Жалко девчонку — трындец. Догоняю в два шага, чтобы… утешить? Перехватываю, одной рукой прижимаю к себе под грудью, утыкаясь в затылок лбом, а свободной принимаются шарить по ее хрупкому телу, узкой грудной клетке, запавшему животу и тонюсенькой, будто кукольной талии. Нет, не то… И дышу я, как астматик, вовсе не из-за жалости. Черте что! Вдох-выдох…

Веду ладонью вверх и просто на хрен ею захлебываюсь. Обленившееся вконец сердце разгоняется, как перед инфарктом. И стучит-стучит, отдавая автоматной очередью в уши. Может быть, она что-то говорит, но я не слышу… Помимо воли сжимаю сильней в ладони малышку-грудь. И прикусываю зубами холку. Ведет меня от нее, как пьяного. Только успеваю себя тормозить.

— Ты можешь мне отказать, — сиплю. — Это ничего не поменяет.

Ну, посмотрите, какой я молодец. Не до конца мне похоть мозги отбила.

— А мое согласие… поменяет, как думаете?

— Мы сейчас будем торговаться, блядь, или что? — зло шепчу в ухо, прикусываю, оттягиваю зубами мочку и толкаю к стене.

— Потом торговаться будет поздно, — сбивчиво шепчет рыжая.

— Ты в курсе моих обстоятельств. Знай свое место, будь послушной девочкой, и я никогда тебя не обижу.

Серьезно, блядь? Роб, ты серьезно? Нет, ну а что? Я же объяснил, что она может отказаться. Ничего кроме обоюдовыгодной сделки я Эмилии не предлагаю. Все по-честному. Да и, в конце-то концов, она сама подняла эту тему!

— Ладно, — выдыхает Эмилия, чуть дрожа. Ну-ну, что ли в первый раз приходится вот так в лоб уступать? Веду успокаивающе ладонью вниз по спине. Надавливаю на поясницу, заставляя ее прогнуться. Очень удобно, что она такая высокая. Даже не приходится приседать, подстраиваясь под ее рост. Непослушными руками тяну вверх широченную футболку, в которой она бродила. Крылья носа дергаются, вновь уловив тот самый теплый аромат… Так может пахнуть только молодость. Меня все сильнее размазывает.

На спине Эмилии выступает каждое ребро, каждый позвонок. Скольжу языком по каждому. Не мой абсолютно типаж, вообще не понимаю, почему меня это все так заводит. Руки, блядь, трясутся. Стягиваю к коленям ее трусы. Пальцами скольжу между ягодиц и ниже — к пухлым налитым губкам. Одной рукой их нетерпеливо ласкаю, второй расстегиваю собственные брюки. От Эмилии никакой помощи. Она стоит, прогнувшись в спине, и тяжело дышит. Боже, как хочется по живому. Такая она там свежая, сочная… чистая. У нее все анализы в клинике брали. И я знаю, что она в норме.

— Предохраняешься как? — вхожу двумя пальцами в какую-то совершенно невероятную тесноту. От одного этого в глазах темнеет.

— Н-никак.

Дерьмово, конечно, но… Как тут себе откажешь? Слегка похлопываю по напряжённым ляжкам ладонью, заставляя девчонку расставить ноги пошире. Размазываю ее сок по себе, помогая рукой, приставляю головку и рывком погружаюсь внутрь. Эмилия громко охает и, будто желая соскочить с моего кола, поднимается на носочки. Дрожь в бедрах перекидывается выше. И вот она уже вся дрожит. Но я все еще не понимаю… Мне так кайфово от ее узкости, что мысли никак не собираются в кучу. Прочно удерживая рыжую, делаю несколько глубоких толчков. Проморгавшись, опускаю взгляд, желая увидеть это своими глазами, и застываю статуей…

— Ты целка, что ли?

— А вы, конечно, думали, что раз я из неблагополучной семьи, то трахаюсь налево и направо?