Глава 15

Самыми тяжёлыми были первые дни.

За спиной перешёптывались, на переменах косились.

Но потом я научилась стирать плевки с одежды, отмывать классную доску, где писали без особого разнообразия «шлюха», не лезть, не глядя, в рюкзак, чтобы не наткнуться на какую-нибудь гадость вроде использованного презерватива.

Я не пропустила ни одного дня, ни одного урока и всё ждала, когда же им надоест, когда Гринёв и свора его приближенных выдохнутся, новость перестанет быть новостью, и травить меня станет неинтересно. Задирать человека, которому всё равно, скучно. Училась я всё равно лучше всех. Контрольные писала на отлично. А когда его «бабы» решили избить меня после школы, на помощь снова пришла Оксанка.

Она даже слушать их не стала. Схватила бутылку, разбила о стену, сжав в руке горлышко.

— Ну давай, — подняла она «розочку», обращаясь к самой борзой из Гринёвских подружек.

— Да пошла ты, Сутулая, — попятилась та и повернулась к подругам. — Пошли, девки, а то эта психованная ещё порежет кого-нибудь. Что взять с сестры уголовника.

Как тряслась Оксанкина рука, выбросившая осколок, видела только я.

— А ты сильна, мать, — выдохнула я. Меня тоже трясло.

— С ними иначе нельзя. Стая понимает только силу. А ты сильней Гринёва. Урой его.

— Даже пачкаться не хочу. Он — никто, — отряхнула я руки, выкинув камень, который тоже подобрала на всякий случай. — За что он так тебя ненавидит?

Мы подняли с земли рюкзаки и побрели к дому. Оксанка ответила не сразу.

— За то, что трахнул.

— Кто? Гринёв?! — остановилась я так резко, что на меня налетел какой-то мужик, чудом остался на ногах, но наступил в лужу, выругался и заторопился дальше.

— Гринёв, — кивнула Оксанка. — И ему теперь стрёмно, понимаешь? Я ниже его достоинства. Сутулая, корявая, некрасивая. А он меня… трахнул, — выразительно взмахнув руками, усмехнулась она.

— Но, когда? — сдвинулась я ближе к проезжей части, и Оксанка пошла рядом.

— Ещё в прошлом году. На новогодние каникулы. Помнишь, мы ездили по путёвке. На неделю. Из нашего класса были только я и он.

— Да, конечно, — кивнула я. Хоть сама и не поехала, но помнила, что путёвка стоила дорого.

— Тогда он мне очень нравился. Я маму чуть не на коленях упрашивала меня отпустить.

— И она дала денег?

Оксанка кивнула.

— Вот там всё и случилось. А когда вернулись, Гринёв сказал: там и должно остаться.

— Вот урод, — выдохнула я.

Она махнула рукой.

— Я не жалею. Мне даже смешно. Это было не один раз, — усмехнулась она. — И после поездки он ещё приходил. Но потом я поняла, что он мне больше неинтересен, пусть трахает кого-нибудь другого, я люблю не его, и послала Гринёва на хер.

— Так вот с чего всё началось! Эти клички, презрение.

— Угу. С ущемлённого самолюбия, со страха, что я кому-нибудь расскажу и его засмеют, — кивнула она. — Если хочешь, можешь его уничтожить. У меня есть запись.

— Запись? — снова встала я как напуганная лошадь. Но в этот раз, к счастью, никто на меня не налетел. — Но как?!

— Я брала с собой ноутбук. Мне Оболенский подарил. Он тогда за матерью ухаживал: подарки дарил, в рестораны водил. Мне тоже перепадало. Ну и так вышло, когда пришёл Гринёв, камера осталась включённой.

— Ноутбук, — выдохнула я. — Ну, конечно!

— Что ноутбук? — не поняла Оксанка.

Я мотнула головой:

— Неважно.

— Да нет, важно, — горько усмехнулась она.

— Оксан, если бы на той записи был только Гринёв, туда бы ему и дорога. Но там же ты. И неизвестно как всё может повернуться. Ему, может, всё как с гуся вода, а тебя заклеймят.

— Плевать. Меня не жалко. Мне не привыкать.

— Нет, Оксан, — упрямо возразила я. — Жалко. Куда жальче Гринёва. Плевать на него.

— Как скажешь. А на тебя он за что взъелся? Не дала? — спросила она.

— Пф-ф… Со мной ему ничего даже во сне не светит. Просто ему звездюлей навешали из-за меня. И он оскорбился.

— Кто?

Я выдохнула.