Глава 22

— Брат? — тут же вспомнила я как «подруга» Гринёва сказала: « Пошли, девки, а то эта психованная ещё порежет кого-нибудь. Что взять с сестры уголовника ». И уточнила: — Вот прямо здесь? В этом СИЗО?

Она перешла почти на беззвучный шёпот, но я поняла по губам и так же беззвучно переспросила:

— У Оболенского?

— А ты думаешь, как мать с ним познакомилась?

— Как? — выдохнула я.

— Пришла просить, чтобы сына не отправили по этапу, оставили здесь «хозником».

— И он ей обещал?

— Он сделал.

Я округлила глаза: «Господи, так вот почему тёть Марина с ним! Почему терпит, сносит побои, не выгоняет. Почему возле консультации она сказала мне: «Что ты знаешь о материнской любви, девочка?»

— Она с ним из-за твоего брата?

— Ну, поначалу да, такими, наверное, были условия их сделки. Но он ухаживал, она ему нравилась. А сейчас, — Оксанка покачала головой, — уже не знаю. Я всё думала о том нашем с тобой разговоре. О том, что ты сказала про него. Но этого ведь ты не могла знать, — смотрела она на меня в упор.

— Нет, этого я не знала. Да мы ни о чём толком и не поговорили.

— Поговорили, — она снова взяла меня за руку. — Он… Он гораздо хуже, чем ты думаешь. Намного хуже.

Оксанка сжала мою руку. В ладонь ткнулось что-то пластмассовое, тонкое. Острый конец оцарапал запястье. Я дёрнулась, вытаращила глаза. Но Оксанка сделала вид, что ничего не происходит, проталкивая в мой рукав спицу.

— Я его люблю, — глядя мне прямо в глаза, сказала она. — Люблю, ты была права. Но он любит тебя. А ты должна себя защитить, — смотрела она не мигая.

— Нет, Оксан. Нет, — покачала я головой, толкнула спицу обратно в её рукав и убрала руки.

Да, он гораздо хуже. Он умный, опасный, хитрый, коварный. Он сам дьявол. Человек без совести, без жалости, без раскаяния. И я представляю каково ей было признаться мне в своих чувствах. Хоть и не знаю каково это — любить чудовище. И любить безответно.

Но я — не убийца.

Ещё пару дней назад, по глупости, я бы, наверное, обрадовалась такой возможности: воткнуть Уроду остро заточенную спицу в глаз, или в ухо, чтобы он сдох. Сдох совсем. Навсегда. Но теперь я думала иначе. Теперь я думала: и что потом?

Мне дадут срок за убийство, и я не выйду из тюрьмы уже никогда?

Нет, не мне решать кому жить, а кому умирать.

Я буду верить, что каждому даётся по силам. Так говорила моя мама. И раз всё это выпало на мою долю, значит, я сильная. Значит, я смогу.

— Ну как знаешь, — вздохнула Оксанка и, глянув на часы, заторопилась домой. — Кстати, приходила твоя адвокатша. Искала тебя вчера, чтобы сказать. Твоя бабка умерла.

— Какая бабка? — не поняла я.

— Ну та, которая дедова жена. Так что всё, квартиру больше оспаривать не с кем. Всё присудят в твою пользу. Квартира твоя. Ну ладно, я пойду, — встала она и пошла к выходу. — Пока!

— Пока! — я поднялась вместе в ней.

Охранник, который до этого делал вид, что даже не смотрит в нашу сторону, подошёл ко мне. На выходе передал другому охраннику и тот повёл меня к женскому корпусу.

Но кто меня вёл, как, куда — я не заметила.

Квартира твоя… звучало у меня у ушах.

Квартира — моя.

А как она умерла? Дедова жена? Что случилось? Где ты видела адвоката? — запоздало задавала я вопросы сама себе в пустой камере. Но не долго.

— Триста четырнадцатая, — распахнула дверь очередная охранница. — Мыться.