Глава 25

Когда утром принесли завтрак, я сидела на лавке, кутаясь в одеяло и меня трясло: всё тело невыносимо болело, и холод словно пробирал до костей.

На верёвке сохла постиранная простынь. Её надо было постирать — и я постирала.

И, наверное, надо было поесть, но я не могла. Не могла даже встать. Не могла согреться.

И не могла поднять на него глаза.

— Сверчок?

Я мотнула головой. Это значило: уходи.

Уходи, чёрт побери! Сейчас, насовсем и никогда не возвращайся.

Я принадлежу Уроду. Я буду его женой. И всё, что дорого мне, он рано или поздно уничтожит. Осквернит. Использует, чтобы причинить мне боль.

— Уходи, Захар, — отвернулась я.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил он. В голосе звенела тревога.

— У тебя есть ещё? — равнодушно спросила я. Он понял о чём.

— Есть. Но тебе больше нельзя, — ответил он непреклонно.

— Тогда нет. Ты ничем не можешь мне помочь.

Я ждала, когда наконец закроется «кормушка». Но он не уходил. Так и стоял.

— Возьми хотя бы кашу.

Я покачала головой, стянув покрепче края одеяла на груди.

— Она горячая.

Я ответила также: отрицательным движением головы.

— Ты заболела? Тебе нужен врач? Я могу позвать врача, — не унимался он.

— Со мной всё в порядке, Захар, — повернулась я.

Его серые колдовские глаза смотрели озабоченно. И в них было столько участия и столько боли, что я пожалела, что на него посмотрела. Не выдержала и заплакала.

— Малыш, — протянул он руку. Сильную, мужскую, надёжную. — Иди сюда.

Господи! Зачем?! Зачем я ему… такая? Грязная. Использованная. Чужая.

— Настя, — выдохнул он.

В меня словно выстрелили. В грудь. На вылет.

— Настя! — почти выкрикнул он. Отчаянно.

— Нет, — покачал я головой и сделала шаг назад. — Прости. Не приходи больше.

Я отвернулась.

И через какое-то время окошко закрылось.

Стена была такой холодной, когда, схватившись за неё руками, я сползла на пол и зарыдала.

А когда плакать больше не смогла, легла на пол и, подтянув колени к груди, свернулась калачиком: «Мама! Мамочка! Мам!»…