Глава 55. Саша

Она не призналась, что ее расстроило. Ни вечером, ни утром. Просто ушла в себя, хотя пыталась улыбаться и даже шутить. Только я видел, что что-то идет не так. В подрагивании густых ресниц, в припущенных уголках губ, которые Малинка поднимала через силу, в туманном взгляде наплавленном в себя.

Я не ковырял, не тревожил, не задавал вопросов. Понимал, что у нас все непросто и терзать сейчас встревоженную душу — только делать хуже. Вдруг Настя решила, что поспешила с ответом? Вдруг ребенок — плохой повод сходиться, особенно когда чувств нет? А ее «влюблена» просто «симпатия» и ничего больше.

Вдруг, вдруг, вдруг…

Утром Настя проснулась рано, но два часа лежала, закутавшись в одеяло и не шевелясь, будто боялась, что я прочитаю ее мысли, стоит нам скрестить взгляды. Припухшие после сна веки были открыты, Настя смотрела в одну точку и будто видела на стене что-то особенное, недоступное мне.

— Малинка, — я обнял ее со спины и уткнулся носом в шею. Горел по ней, но не смел требовать, настаивать на близости. Это жестоко и неправильно, когда она уплывает от меня, как корабль за горизонт, удаляется так стремительно, что я готов кричать «караул». — Если не хочешь, не поедем. Все отменим и будем отдыхать.

— Нет-нет, просто небольшая слабость, — заговорила Настя сипловато и слабо потерлась о мою руку. Переплела пальцы, отпустила, провела по ладони ласковым круговым движением и снова сплела наши пальцы. — Сейчас я приду в себя, дай мне пару минут.

Она выпуталась из моих объятий, повернулась с улыбкой. Я отметил про себя, что та была неискренней, не из сердца, маской «у меня все отлично». Настя что-то скрывала, и ей было от этого больно.

— У нас есть бананы? — ловко перевела тему Малинка.

— Хочется?

— Немного, — Настя смутилась, набросила халат поверх сексуальной пижамки, что красиво обтягивала ее грудь и бедра, и поплелась в ванную. Сутулая, растрепанная, разбитая.

Да что происходит?

— Чудакова-Гроза, ты эту пижамку с собой захвати, — пошутил ей вслед, а Настя не отреагировала.

И перед глазами наше будущее стало крениться и соскальзывать под откос. Я не хочу этого, хочу быть с ней. Она мне очень нравится, до ощущения дыры в груди, когда думаю, что все разрушится.

Неужели все зря?

Девушка долго сидела в ванной и, когда я постучал в дверь, огрызнулась, что уже выходит. Дверь открылась украдкой, будто Малинка хотела исчезнуть, раствориться в воздухе — только бы ее не трогали, но я больше так не мог. Мне нужно знать, что случилось, даже если это будет слишком больно. Лучше горькая правда сейчас, чем прожить тысячи часов вместе, и оказаться не тем, кого она хотела видеть рядом.

— Настя, ты скажешь, что происходит? — я ждал ее в коридоре, прислонившись к стене и сложив руки на груди.

— Ничего, — она повела плечом и снова спрятала глаза за кудрями. Печать не рухнула, не растворилась в домашнем уюте. Глубоко моя невеста запряталась, но я не сдамся и вытащу из нее правду.

— Тогда поехали к маме, развеемся. У нас там природа и свежий воздух, сразу станет легче.

Она натянуто улыбнулась.

— Я почти готова. Сейчас только переоденусь.

***

Через несколько часов молчаливого пути, мы подъехали к поселку и притормозили у знакомых ворот.

— Точно все в порядке? — я повернулся к девушке и щепотью повернул острый подбородок к себе.

Настя коротко кивнула, поцеловала шутливо в скулу и сбежала из машины.

Замерев на несколько секунд, я в сердцах ударил по рулю.

Что я сделал не так?

Пока злился на ее «уход в себя без явных причин», Настя поспешила и распахнула ворота. Старина Джек уставился на нее от неожиданности, а потом зарычал, но я успел выскочить из авто и прокричать:

— Фу! Свои. Нельзя, Джек!

В считанные секунды я оказался рядом с Малинкой и прижал ее к себе, а пес окружил нас лавиной снега и радостным лаем.

— Настя, милая, вижу, что ты тревожишься. Разве я не заслужить знать почему?

Она задрожала и неопределенно мотнула головой.

— Не волнуйся, Саш, это просто нервы на фоне беременности.

— До чего же упертая женщина мне попалась, — я посмотрел в стылое небо и словил ртом падающую снежинку. — Ты скрываешь что-то от меня.

— Проницательный грозный мужчина, а пес меня не сожрет?

— Джек? Не-е-ет, он душка, старый друг семьи — его даже годовалый племяша не боится. Отец покупал для мамы, — на последних словах связки заскрипели, словно я песка наелся. Не затихла боль от потери родного человека: ушла куда-то вглубь, но все равно кровоточила.

— Саш, а что с твоим папой случилось?

— Погиб.

— Так жаль.

— Ты только маме не напоминай, пожалуйста. Для нее это очень болезненная тема.

— Конечно, — Настя прижалась ко мне, смыкая пальцы за спиной. Привстала на носочки и потерлась щекой о мой подбородок. — Я немного боюсь, что ей не понравлюсь.

— Главное, что ты мне нравишься, — я наклонился, чтобы почувствовать сладкий вкус ее поцелуя. Нежного, с каплей едва заметной горечи. Что-то Настю тревожило, и это не встреча с мамой, что всего лишь прикрытие. В синих глазах горела совсем другая боль и тоска, а в дыхании, что переплеталось с моим, я слышал нотки глубинной невысказанной печали. Все это перерастало в тревогу за общее будущее и Настино состояние души. Оно нависло над нами тяжелой тучей недопонимания и угрожало разродиться градом обид и цунами проблем. Настя отвечала на поцелуй страстно и порывисто, будто боялась, что больше никогда этого не будет. Она потянулась выше, забралась пальцами в волосы и, через несколько жарких глотков нашей обоюдной страсти, просипела:

— Бананы мы купить все-таки забыли, — и лукавая улыбка плохо спрятала ее грусть.

Что мою девочку тревожит? Почему она не признается?