Глава 21, в которой Любомира входит во вкус

Спать не хотелось совершенно. Если Мира и устала, то от вынужденного безделия. Не привыкла она на месте сидеть, да пейзажи созерцать. В театре вечный водоворот: репетиции, примерки, встречи, спектакли. Порой и поесть некогда.

Лидия Алексеевна рукоделием в дороге занималась, а Мира ничего и не умела толком. Белье заштопать могла, чулки. А чтобы вышивать или вязать, так у нее не получалось. Вот и читала матушкин дневник, да еще рисовала. Но рисовала мало, делала наброски карандашом. Пейзаж за окном менялся быстрее, чем Мире хотелось бы. Владимир, что сидел напротив, выходил плохо. Котик позировал неохотно, и отчего-то вместо него у Миры получался вихрастый мальчишка.

Так с чего ж устать?

И сейчас сидеть дома не хотелось, хоть и вечер. Однако Мира не рискнула отправиться на прогулку. Пожалела, что не попросила разрешения пользоваться библиотекой. В доме она имелась, и, наверняка, там есть, если не интересные, то всяко полезные книги.

А еще непривычно думать, что она, Мира, хозяйка этих земель. Хранительница. И если ее послушалось море, такое огромное, сильное… то и лес послушается? Или вот… дом.

К слову, дом бабушка передала сестре. Но и Лукоморье — тоже. А оно новых хранителей не приняло. А дом?

С фантазией у Миры никогда проблем не было. Она и в детстве придумывала всякие сказочные истории. Игры и проказы — тоже. А Волька хоть и читал много, а богатым воображением похвастаться не мог. Заводилой всегда выступала Мира, а он… расхлебывал. И страдал. Особенно, когда отец жаловался на его поведение Лидии Алексеевне.

Но сейчас Мира сама за себя в ответе. Можно и подурачиться!

Она провела ладонью по шершавой стене. И шепнула:

— Здравствуй. Ты мой… или нет? Может, ничей?

Никто ей, разумеется, не ответил. Но показалось, что скрипнули половицы.

— Отведи меня к Вольке, — придумала Мира. — Покажи путь. И чтобы никто не услышал.

Она представила, как на стене, рядом с трюмо, появляется дверь. Как она тихо открывается. И хотела рассмеяться, уж больно детской казалась эта фантазия.

А дверь появилась и отворилась. Беззвучно.

Мира ущипнула себя за руку. Это сон⁈

Боль она почувствовала. А еще от настольной лампы отделилось светящееся облачко. Небольшое, оно переливалось золотыми и зелеными искрами. И давало достаточно света, чтобы не бояться шагнуть к тайному ходу.

Мира прихватила с собой мамин дневник. Если дом отведет к Вольке, то… это и будет оправданием вторжения.

Шаг, другой. Мира словно ступала по мягкому мху. Шагов не слышно, как она и хотела. И отчего-то совершенно не страшно!

Ход привел в чужую спальню. Мира заметила на кровати брошенные вещи. Знакомая одежда.

— Спасибо, — сказала она дому.

И дверь за ее спиной растаяла.

Владимир к себе еще не вернулся. Мира прошлась по комнате. Неразобранные чемоданы и сундуки слуги сложили у стены. Скорее всего, Владимир запретил им совать туда нос. Мира с Лидией Алексеевной всю дорогу посмеивались, что у Владимира вещей раза в три больше, чем у них, и трясется он над ними, как Кощей над златом.

— Что бы вы понимали! — фыркал Владимир. — Это моя лаборатория.

И, похоже, не только она. Кое-что из ящиков уже вытащили. Книги, например. Они стопками лежали на полу. Или вот… мольберт⁈ Мира не удержалась, наклонилась, чтобы рассмотреть получше. И точно, мольберт. А рядом, в коробке, краски и кисти. Карандаши. Бумага. Холсты. Растворители.

Сердце забилось чаще. Неужели это сюрприз? Насколько Мира знала, Владимир умел хорошо чертить, но не рисовать.

Как же приятно, что он такой заботливый!

Она отошла от коробки, села к ней спиной. И вовремя! В спальню вернулся Владимир.

— Однако… — протянул он, едва заметив Миру.

А она запоздало вспомнила, что явилась в спальню к мужчине поздно вечером. В ночной сорочке. С распущенными волосами.

И что он мог подумать⁈

— А я… Вот! — Мира вытянула вперед руки, показывая Владимиру дневник. — Надо напоить его кровью. Ты сказал.

— И? — спросил Владимир, подходя ближе.

— Так я боюсь. В смысле, одна. Давай вместе?

— Как ты сюда попала? Я дверь запер. Не ключом.

Об этом Мира тоже не подумала. Но ведь и скрывать ей нечего.

— Меня дом привел, — сообщила она.

И рассказала о двери и ходе.

— Понятно. — Владимир потер висок. — И как тебе в голову пришло…

Он не сердился. И вообще, казался спокойным.

— Болит? — спросила Мира. — Голова? Хочешь, массаж сделаю?

— Не стоит, — отказался он. — Не болит. Это я так… Очередная странность. Их уже столько, этих странностей, что я склонен считать их нормой для этого места.

— Что-то еще? — поинтересовалась Мира. — Не связанное со мной?

— Полагаю, с тобой все и связано. Разобраться бы, да раньше, чем случится что-нибудь непоправимое.

— Может, все проще? — предположила она. — Нет никакого заговора? Красибор передаст ключ, и все. Лукоморье уже откликается на мои просьбы.

— Боюсь, что-то, да есть, — вздохнул Владимир. — Ты как? К чудесам готова? Хочу тебе кое-что рассказать. О котике.

— А что котик? — встрепенулась Мира. — Он вернулся? Ты его видел?

— Ты сказки хорошо помнишь?

— Не знаю. Помню, наверное. Какие-то лучше, какие-то хуже, — призналась она.

— О коте Баюне, например?

— Сказки такой и нет вовсе. Или я ее не слышала. — Мира задумалась. — Нет, не слышала. Но нянюшка мне говорила, мол, послушным девочкам кот Баюн волшебные сны посылает, а непослушным — кошмары.

— Это и нам в детстве говорили, — хмыкнул Владимир. — Так что не только девочкам, но и мальчикам. А в дороге… ты какие сны видела?

— Да я и не помню, — растерялась Мира. — Может, и вовсе никаких. Володя, о чем ты?

— Да о Баюне. Тьфу! Об Оскаре. Он Баюн.

— Чего? — Мира рассмеялась. — Это он тебе сказал?

— Он, — кивнул Владимир. — Приходил он, перед ужином. В дом не сунется, Красибора боится. На встречу пригласил.

— На к-какую… встречу?

Если Мира и заикалась, то не от страха. Скорее, от неожиданности. Сказки сказками, но мысль о том, что кот, который мурлыкал у нее на коленях, умеет говорить…

— Оборотень он, — сказал Владимир. — Мальчишка. Его дед за тобой послал. Я не расспрашивал, как он тебя нашел, отчего к матушке прибился. Завтра узнаем.

— Мог бы и раньше открыться, — проворчала Мира.

— А, может, и не мог. — Владимир повел плечом. — Может, оборачиваться в ином месте не умеет.

— Погоди… — Мира осмотрелась. — Есть бумага и карандаш?

— Найдется.

Набросок она сделала быстро. Всего-то и понадобилось, что выудить из памяти того мальчишку.

— Он? — Мира отдала листок Владимиру. — Это приблизительно. Но похож?

— Похож, — согласился Владимир. — Где ты его видела?

— Нигде. Помнишь, я в дороге рисовала?

— Помню. И не показывала ничего.

— Да было б что показывать, — отмахнулась Мира. — Так вот, вместо кота он получался.

— Ну… — Владимир помолчал, рассматривая набросок. — Во всяком случае, теперь мы знаем, что такое «нигде». Осталось выяснить, что такое «никуда» и «ничто».

Он шутил. И Мира улыбнулась. Все же как спокойно и хорошо, когда Волька рядом!

— Зря я Красибору о котике сказала, — спохватилась Мира. — Он не догадается?

— Оскар обещал завтра кота принести. Обычного. Так что, ты радость изобразить не забудь, — сказал Владимир. — И матушку надо предупредить. Но это завтра. А сейчас дневник. Игла есть?

— Зачем? — не поняла Мира.

— Палец уколоть. Капля крови нужна, — напомнил он.

Об игле Мира не подумала. Но игла нашлась у Владимира, в дорожном швейном наборе.

— А что? — невозмутимо произнес он в ответ на ее удивленный взгляд. — Я без слуг часто путешествую. У меня, между прочим, пуговицы-артефакты. А отрываются, как обычные.

Иглу он прокалил огнем. Остудил и отдал Мире. А она палец уколола, каплю крови на дневник уронила. На открытую страницу. И капля впиталась, будто ее и не было.

А после из дневника пополз туман — белый, похожий на молочный кисель. Волька его в детстве обожал, а Мира терпеть не могла.

Владимир рядом встал, за плечи обнял.

— Не бойся, — шепнул он.

«Я и не боюсь», — хотела ответить Мира. Но вскрикнула… от испуга.

Из тумана вдруг вышла мама.