Глава 18

Отай свое слово сдержал и отпустил любимую женушку на охоту.

Весна поднялась рано, семья Судимира еще почивала. Она по-быстрому оделась, собрала котомку с кое-какой снедью, прихватила подаренный лук со стрелами и отправилась в путь. Только Отай проснулся еще раньше, но жене решил не мешать, посему остался в постели, а как Весна вышла за порог, подошел он к окошку и долго глядел ей вслед, пока та совсем из виду не скрылась.

— Лишь бы Колун прав оказался, — со вздохом произнес Отай и снова лег в кровать.

А Весна будто расцвела. Неслась она в сторону леса, ни ям, ни бугров на пути не замечала. Вокруг птахи щебетали, деревья первыми листочками шелестели на ветру, ручьи по земле бежали, будто торопились куда.

Вот уж скоро показались впереди величавые сосны вперемежку с березками да осинами. Солнце озарило макушки деревьев, отчего засверкали они, словно были усеяны каменьями драгоценными, роса на первой траве засияла хрусталем. Задышала природа-матушка, очнулась ото сна долгого.

Девица наглядеться на сию красоту никак не могла, истосковалась она по красотам здешним, поскучала по запахам и звукам лесным, потому как ступила на землю особенную, так шаг поубавила. Хотелось ей пропитаться здешним настроеньем, подышать полной грудью, все ж в доме Судимира ей жилось тяжко, жена старейшины с детьми глядели на невестку косо за то, что сыночка ихнего обидела, сам Судимир, как встречал деву, так все пальцем грозил, напоминал о данном ею слове. Отай тоже не лучше, проходу не давал, каженный день бегал прощенье вымаливать, а не получив оного — бесился аки зверь подстреленный, кажись уж все косяки в избе кулаками обстучал. Да и бабы в деревне докучали расспросами, сплетни собирали. А Весна к такому обращенью не привыкла, в отчем доме она была сама себе хозяюшкой — выходить из избы позволенья не спрашивала, от родимых только ласковые слова слышала.

Но когда краса добралась до речки, так остановилась, присела на пенек и пригорюнилась. Воспоминанья на нее нахлынули, ведь тут она с ним последний раз стояла, в глаза глядела, к груди могучей прижималась и слезы лила. И где Лан теперь? Что с ним? Эх, все бы дева отдала за то, чтобы еще хоть раз повидаться с сердешным.

И уж было хотела дальше идти, как где-то за спиной ветки затрещали. Вздрогнула девица, но не растерялась, стрелу из колчана выхватила, в лук вложила, а на развороте тетиву натянула, а как увидала на кого нацелилась, так выдохнула с облегченьем. Медведь пред ней стоял, большущий, на морду свирепый, только глаза выдавали, уж слишком мудрый взгляд был.

— Все никак не угомонишься? — крикнула Весна и лук опустила.

Тогда и медведь на задние лапы встал, а через мгновенье человеком обратился. То Велес пожаловал.

— Запомнила, выходит? — заулыбался он.

— Шкура уж больно лощеная, по весне медведям такой шкуры вовек не иметь. Ты-то поди в берлоге лапу не сосешь. На кой явился?

— За благодарностью, — глаза у Велеса блестели от радости, али от ехидства.

— И за что мне тебя благодарить? — искренне удивилась краса.

— А за лук, за стрелы, за дело охотничье. Думаешь, Отай пустил бы тебя ежели б не я.

— Вон оно как…

Велес подошел к древу поваленному, сел и уставился на красу. Во взгляде его было что-то теплое, ласковое:

— Коварная ты девка. Добротно мужа своего вокруг пальца-то обвела. Застращала, он теперича даже дышать в твою сторону боится.

Но тут улыбка с лица девицы сошла, посмотрела она на Велеса строго:

— Лан где?

— Далече. Отправил я его в места далекие, дикие, страшные. Пущай с нечистью повоюет, душу отведет. Больно страдал слуга мой верный.

— Неужто не жалко тебе его? Вы ж потехи ради мучаете нас.

— Зря так думаешь, я Ланом дорожу. Он мне как сын родной. Да и ты пришлась по нраву, характерная, упертая, под стать Лану. А вот Перуну на дела сердешные ровно. Ни о ком не думает, все мечтает мне кровь попортить, вбил в бородатую голову, что я люд стращаю, вред наношу. Я б и рад зарыть топор-то, дак ему мира не нать. Посему он не остановится, пока не решатся судьбы ваши, а значится, и моя.

— А ты, подумать можно, зла за пазухой не держишь? Люд не стращаешь?

— Дело мое, не род человечий стращать, а равновесие поддерживать. Чтобы Явь и Навь существовали в гармонии, чтобы день сменялся ночью, чтобы круговорот жизни сохранялся. А уж мелкое баловство, так это от скуки. Негоже все время о великом-то думать, так и умишком тронуться можно.

— Нам о тебе иное говаривали.

— И правильно, — захихикал Велес. — А то людишки совсем распоясаются, одного черта бояться — мало.

— Так на кой ты встречи со мной искал? Неспроста же в деревню пожаловал, в дом старейшины пришел.

— Неспроста… — протянул бог. — Долго я думал и надумал. Хочу помочь тебе к Лану возвратиться, ежели все еще любишь его.

— Люблю, пуще прежнего люблю, — резко подняла глаза Весна, спину выпрямила. — Житья мне нет в доме Судимира. Все чуждо, на Отая глаза не глядят. Душа рвется к слуге твоему.

— Любишь, это хорошо. Токмо осталось еще дело нерешенное. Перун сдаться не пожелает. Скорее вверх дном землю перевернет, нежели от затеи своей отступится. Будет он чинить вам препятствия, так то, гляди в оба. А я уж придумаю, как тебя из дома старейшины выручить.

На том они и распрощались. Велес в медведя обратился и ушел в чащу темную, а Весна решила домой воротиться, про охоту она и думать забыла после слов, сказанных богом. Пока шла, все представляла, как они с Ланом заживут где-нибудь далеко, там, куда люди и сунуться не подумают.

В дом Судимира пришла с пустой сумой. Старейшина, когда увидал горе-охотницу, так рассмеялся и давай невестку подначивать перед всей семьей:

— Явилась, не запылилась… И где ж дичь обещанная? По дороге поди растеряла!

— Тоже мне дочь охотничья, — вторила жена Старейшины. — Лучше б по дому хлопотала, мужу угождала, а не таскалась по чаще, репейники собирала. Толку от тебя никакого.

— Будет вам дичь! — бросила Весна, не глядя в их сторону. — В другой день принесу.

— Гляди, лук со стрелами в другой раз не растеряй. А сейчас ступай к мужу, — прошипела свекровь. — Приголубь мужика, побудь бабой хоть раз.

Но Весне до сих слов и дела не было.

Когда зашла краса в светелку, так не успела и слова сказать, Отай тут же подхватил ее, на кровать бросил:

— Попалась, егоза. Не уйдешь боле от меня.

Хотел уж поцеловать жену, но Весна вырвалась:

— Куда торопишься? — игриво заговорила она. — Один раз из избы выпустил и думаешь, забуду грубости твои? Не тут-то было! Вот ежели сговоримся с тобой, тогда я подумаю.

— Проси, что хочешь.

— Коль будешь отпускать меня на охоту раз в осемь дней, тогда прощу тебя, лаской одарю такой, что аж голову вскружит. Даю тебе месяц на искупленье, устоишь — выполню любое твое желание.

— Согласен.

Отай верил ей, да и как такой красоте не поверить? Ланиты рдеют, очи звездами горят, статное тело с осиной талией, будто тетива натянутая, а уста до чего нежные, так и манят к себе.

И потекли дни. Весна дождаться не могла, когда снова в чаще окажется. Видят Боги, она желала оставить чувства к зверю, смириться с судьбою затворницы в доме нелюбимого мужа, но сердце по-прежнему тянулось к Лану, посему не удержалась дева от соблазна, от обещаний Велеса. В каждом сне видела зверя, ласкала его, пламенем горела в руках его богатырских. Да и днями все мысли о Лане были, ежели полы натирала, так вспоминала дубраву волшебную, ежели одежу стирала — в воде лик его мерещился, когда в баню шла, так и вовсе томилась от желанья скорей сердешному отдаться.

От сих ежедённых мыслей просветлел лик девичий, ланиты запылали пуще прежнего, тело младое жизнью наполнилось, а то исхудала было, а уж лицо какое бледное стало.

Одним днем отправилась Весна в гости к матушке с отцом. Те как увидали дочь, так чуть от радости не заплясали, родимая аж светилась от счастья.

— Кровинушка ты моя, — бросилась к дочери Искра. — Пришла, голубушка. Глянь-ка, отец, вон как девка твоя от счастья вся сияет. Никак наладила жизнь с мужем? Покорилась, упрямица наша.

— Ох, матушка. Я такой счастливой давно не была, — хоть и желалось Весне рассказать всю правду матери, но то были мысли запретные. — Обрела я мир и покой в душе.

— О дитятках уже думали небось? — вкрадчиво начал отец.

— Тут спешка ни к чему, — отмахнулась краса. — Еще успеется.

— Как знать, а то давеча повстречался я с Судимиром, идет, в глаза не глядит, лоб морщит. Думал уж, не случилось ли чего. А он мне в ответ, мол дочка твоя от мужа бегает, народ за спинами смеется над ним. Ух, и злой был.

— Отай сам виноват, неча было бражку лакать в супружескую ночь. Я вот о чем поспрошать пришла, — припала Весна головой к плечу Благомира. — Помнишь шалаш наш лесной неподалеку от Дивного озера? Стоит ли еще?

— Стоит! Как не стоять? Всех нас еще переживет, я ж его из добротной сосны выложил. А покой тебе шалаш-то?

— Мне не нужен, Светех узнать просил, а то с ночевой пошел на дичь, а в чаще его непогода настигла, до нитки промок, вот и поспрошал, нет ли местечка какого теплого.

— А-а-а-а, ну вот и поведай ему о шалаше, нехорошо в его-то лета под дождем бродить, так и застудиться можно.

— Благодарствую, тятенька.

Просидела Весна у родимых до позднего вечера, уж сумерки спустились, а ей все уходить не хотелось. И токмо поднялась краса из-за стола дубового, как стук раздался. Отай пожаловал. Тогда фыркнула дева от недовольства, но тут же словила взгляд материнский, отчего мигом сменила гнев на милость.

А пока Благомир встречал дорого зятя, Искра к дочери поспешила, отвела ее в сторонку да зашептала:

— Вижу я, замыслила ты что-то недоброе и Отай не мил тебе по сей день, меня не проведешь. Рассказуй, что надумала?

— Выдумки. У нас с Отаем все складно да ладно.

Все бы хорошо, только у Весны щеки загорелись, а коль так, то знала мать — врёт голубушка, врёт.

— Ты гляди, впросак не попади. Не всю правду тебе отец поведал о встрече с Судимиром. Старейшина искры метал, грозился погнать тебя из дому поганой метлой, ежели не остепенишься. Вот до чего дошло. Благомир думал, со стыда сгорит, пока тот бранился на тебя. Что ж ты вытворяешь, Весна? Опомнись, доченька.

— Коль так матушка, то и меня ты послушай. Я свободу свою никому не отдам, пущай хоть метлой меня гонят, хоть кочергой, хоть ухватом. Так-то.

— Ах, ты ж — дереза окаянная, — покачала головой мать. — Себя не жалеешь, так меня с отцом пожалей.

— Эх, родимая, — с грустью вздохнула Весна. — Пожалемши вас, я и пошла в жены к Отаю, не требуйте с меня еще и ниц пред ним пасть.

Поняла тогда Искра, какой камень на душе дочери возлежит. Посему обняла Весну и молча улыбкой одарила да ласковым взглядом, а в улыбке той и во взгляде поселилась нестерпимая тоска. Чуяло материнское сердце, случится большое горе.