Глава 8

Наутро проснулась Весна, зябко вокруг. Укуталась она в шкуры, поприветствовала совушку и снова задремала. Тишина, токмо изба поскрипывает, да дуб посапывает. Окутали красу видения, будто пуховым одеялом, снился ей батюшка с матушкой, деревня родная снилась, охота… Так бы и лежала, да только послышались шорохи, после коих изба закачалась, Весна аж подпрыгнула. А это, оказывается, хозяин пожаловал. Чудище отворило дверь, напускало холоду:

— Подымайся, — как-то тихо молвил зверь. — Пора.

— Студено снаружи, — пролепетала девица и под шкуру залезла. — Пускай разогреется. У меня шерсти нету, окоченею, хворь какую подхвачу. Чего со мной потом делать будешь?

— В озеро сброшу, — фыркнул тот. — Подымайся, говорю. Да потише давай, старец почивает, — и он слегка притопнул по полу.

И пришлось встать, только рубаха-то на теле была исподняя, негоже светиться перед зверем в неглиже.

— Чего вылупился? — нахмурила брови Весна. — Отвернись, окаянный.

— Было бы на что глядеть, — усмехнулось чудище.

Но послушался и отвернулся, не стал смущать пленницу. А дева быстренько штаны натянула, рубаху, лапти, да меховую телогрейку нацепила. Волосы в косы заплела и уж скоро была готовая.

Спустились двое вниз, каждый по копью взял, и отправились к озеру. А там благодать: ранние птахи щебечут, кукушка далече кукует, небо ясное, голубое, камыш у воды шумит. Весна аж затаилась на мгновение, зажмурилась, сия музыка отрадой стала для души. Зверь тоже затих, остановился, но ежели дева природе-матушке радовалась, то чудище на свою прислужницу во все глаза глядело. Не понимал он ее. Вроде из деревни пришла, вроде закон нарушила и на чужую жизнь покусилась ради своей выгоды, а сейчас стоит и внемлет звукам священным. Что за диво такое? И откуда только свалилась она на его голову?

Когда открыла глаза девица, то встретилась взглядом со зверем, тот же осекся, рыкнул с презрением:

— Окаменела что ли? Топай к берегу, рыба сама в котел не запрыгнет.

— А ты что ж? — подбоченилась краса. — Человечиной не кормишься? На кой тебе эти селедки дохлые, пошел бы в лес, охотника какого сожрал, али кабана на худой конец.

— Это кем кормиться? Вами? Да пусть меня сейчас же Перун молнией по темени шибанет. Чтобы я вашей порченой плотью питался, — и он плюнул с пренебрежением себе под ноги. — Лучше уж с голоду сгинуть, чем…

— Ну и хорошо, — вдруг призадумалась краса. — Не то, что бабай проклятый. Вот он никем не гнушается.

— Кто? — даже просиял зверь, сменив гнев на милость.

— Бабай, — гордо повторила та. — Он под кроватью обитает, ослушников может за ногу схватить и уволочь, а там уж… и говорить не хочется.

И сейчас же мучитель разразился диким хохотом, чуть по земле не покатился.

— Вот же дремучая, — наконец-то выдавил из себя. — Как дите малое. Неужто в бабая веришь?

— Верю, своими глазами видела лапищи мохнатые.

— Эх, надо будет лешему рассказать, вот уж повеселится. Это ж надо, бабай… — продолжал смеяться зверь.

— Да что ты понимаешь, ирод? Хотя, вы с ним одного поля ягоды, оба темным Богам служите.

— Полно-полно… ты меня не отвлекай… Иди сюда, буду учить тебя.

И Весна встала подле нового учителя. Тот вошел в воду по колено и замер, ждал, когда рыба осмелеет. Скоро и, правда, замелькали у ног желтобрюхие. Примерился тогда зверь, да как запустит копье, вошло оно в мягкий ил чуть ли не до половины.

— Ну, что? — с интересом молвила дева, уж очень ей понравилось. — Поймал чего, али токмо хвастать умеешь?

— Сама гляди.

Достал он копье, а посередке того две рыбины трепыхаются, да немаленькие. С полторы длани каждая.

— Вот диво так диво, — заулыбалась краса.

— Теперь твоя очередь. Давай.

Тогда и Весна вошла в воду, тут же съежилась, как-никак, обувку-то сняла. Остановилась девица в шаге от нелюдя, так же затаилась в ожидании, а когда свыклась рыба, то подняла дева копье да запустила, но мимо.

— Эх ты, горемыка, — как-то по-доброму молвил зверь. — Вот как надобно.

Встал позади пленницы, вложил копье в её руку и, не отпуская, примерился вместе с Весной. Стояли оба в ожидании, а как рыба показалась, то приглядели одну. Через мгновение дернулся зверь и сейчас же копье в воду вошло. На этот раз поймалась хвостатая.

— Это тебе не стрелы пускать, — ответило чудище и отошло в сторону.

— Не думай, что из лука стрелять проще. Меня батенька с детства обучал.

Так и охотились они, то выходили из воды, чтобы согреться, то обратно возвращались. Наловили рыбы предостаточно, после сложили в мешок, да побрели довольные обратно.

Зверь костер развел, а Весна достала котел, подвесила над огнем, а покамест вода закипала, принялась чистить рыбу. И пока дела спорились, пела дева песню старинную, ту еще бабка ее матери напевала. Голос лился трелью соловьиной, слова за душу брали, что аж чудище село недалеко от пленницы и сидело до тех пор, пока та не замолчала. Заставила песня его о чем-то потаенном задуматься, глаза тогда печалью наполнились, Весна же заметила сие преображение:

— Чего кручинишься, злыдень?

— Лан, — ответил хранитель.

— Что? — обернулась краса.

— Звать меня так, Ланом. Ты все кличешь зверем, чудищем да иродом, токмо у меня имя имеется.

— Вон оно как. Выходит, не безродный.

Но зверь не ответил, встал да ушел в чащу, а Весна призадумалась. Почувствовала дева печаль его, что аж у самой сердце защемило. Есть у мучителя темная тайна, что клокочет внутри, изъедает, царапает, то-то он злой такой. Знамо дело, раненый зверь рычит громче любого, даже самого свирепого.

К обеду и уха подоспела. Цельный котел получился, запахи тогда разошлись по лесу благодатные, но только не шло чудище, запропало, а Весна без него отобедать не решалась. Да и негоже как-то, все ж рыбу он ловил. Так и сидела у тлеющего костра, палочкой в золе ковырялась, под нос что-то напевала. Прошел час, другой. Похлебка остывать начала, тогда поднялась дева и побрела в березовую рощу, совсем аппетит пропал у невольницы.

Ходила она средь молодых березок, думы думала, а потом слышит, громыхает кто-то, точно крышкой по котлу, воротилась сразу на поляну и обомлела. Над котелком низенький бородатый дядька навис и черпаком ее уху помешивает:

— Кто таков? — возмутилась дева. — Никак на чужое позарился?

Тут старичок спохватился и как сиганет в лес, спрятался за деревом и затих. Весна аж засмеялась, а потом подошла к котелку, налила ухи в плошку и на пенек поставила:

— Не бойся, чудо лесное. Я стращать тебя не хотела, иди сюда, отобедай.

Постоял, постоял старец за деревом, а у самого в животе урчит, есть-то хочется и вышел. Осторожничал дедушка, но голод пересилил, посему взял плошку, ложку и сел на полено. Ел, торопился, токмо причмокивал, а когда уха закончилась, то отставил плошку, поднялся и девице поклонился.

— Добавочки, может? — заулыбалась краса.

Но старец помотал головой и довольный в чащу побрел.

— Чудеса в решете, — молвила она. — Лес здесь особенный. И кто это был?

— Леший, — вдруг раздалось за спиной девицы. Зверь воротился.

— Так прям леший?

— Он самый. Теперь повадится. Но ежели задружишься с ним, то лучшего спутника в лесу не сыскать. Из любой чащи выведет.

— А ты куда запропал?

— Отчитываться не обязан, — бросил тот и уселся на полено, где с минуту назад старец сиживал. — Наливай варево, поглядим какая из тебя хозяйка.

— Можно подумать есть с кем умением мериться, — хмыкнула Весна. — Али ты тут не одну меня держишь в неволе?

— Слава Богам, ты первая и очень верю, что последняя.

Тогда дева скривилась и чуть черпаком охальника не огрела, но сдержалась. Налила ему ухи, да в лапы сунула:

— Гляди, не подавись.

Однако ж зверь похлебку оценил, даже добавки попросил. После такого Весна оттаяла.

Так и сидели двое у костра. Лан хворосту подбросил, отчего пламя с новой силой разгорелось. А у девы так и свербело, хотелось ей узнать, кто таков похититель ее:

— Долго ли леса стережешь? — все ж не стерпела.

— Долго.

— С самого рождения? — но он не ответил. — И сколько же тебе годов?

— Не знаю, — ответил зверь задумчиво. — Сколько себя помню, столько живу я здесь. А уж как долго, токмо Богам известно.

- И не тяжко, одному-то?

— А я не один, вокруг меня лес. Он семья моя. Вы привыкли жить среди себе подобных, а мне шум и гам не нужен, мне в тишине хорошо. А лес никогда не шумит, он полон молчания, мудрости.

— Зря ты так. Семья — это наивысший дар Богов. Одиночки рождаются на погибель, даже зверь роет нору, птица вьет гнездо, чтобы потомство взращивать, холить и лелеять детенышей, жизни учить.

— Мне не довелось знавать этого.

— Кто знает, может, когда прекратишь страх на людей наводить и посмотрит кто на тебя по-доброму. А может Велес тебе подобную сотворит, будете вдвоем деревенских по лесу гонять.

— Мне семья без надобности. Лишние хлопоты. Ты вот свалилась как снег на голову, теперь нянькайся с тобой.

- А я не напрашивалась. Ежели дашь добро, хоть сейчас уйду.

Но чудище лишь сверкнуло красными очами и замолчало, боле ни слова не произнесло. Когда же сумерки на лес опустились, Весна встала и побрела к хижине:

— Добрых снов тебе, Лан, — крикнула она сверху, прежде чем дверь за собой запереть.

А зверь даже глаза закрыл, давно его по имени не называли. Правду говорят, отбери имя у человека, и он враз одичает, так и здесь. Забыл зверь, что такое имя и что такое обращение вежливое.