Глава 10

Прошло, ни много ни мало, два месяца заточения, Весна уж смирилась со своею судьбой, да и Лан боле не стращал ее. Частенько они хаживали на охоту, а когда тот пропадал в чаще, дева бродила по лесу да ягоды с грибами собирала.

Так и сегодня, далече ушла краса. Запряталась в малиннике, и только русая макушка мелькала средь кустов. Напевала себе под нос девица песни, ягоды собирала в лукошко, думы думала. Но вдруг что-то вспыхнуло над головой. Вздрогнула Весна, выбежала из кустов. Глядит в небо, а оттуда шар огненный летит, да прямиком к ней. Присела тогда на землю, голову руками закрыла и зажмурилась. Но шар мимо пронесся и в дерево врезался, аж искры в разные стороны посыпались. А когда подняла голову девица, то чуть в забвенье не впала, напротив дядька в златых доспехах стоял, точеный профиль особым благородством отличался, широкая борода на груди возлежала, на поясе топор висел, лезвием поблескивал. Тут-то спохватилась дева и поклонилась. Узнала в явлении небесном самого Перуна-Сварожича. А он улыбнулся так по-отечески:

— Полно дева, встань с земли. Дай посмотреть на тебя.

Поднялась Весна на ноги, выпрямилась, тогда-то Перун и вовсе засверкал очами:

— Какая пригожая.

— Вы меня знаете? — с придыханьем молвила дева.

— Как же не знать мне тебя, солнышко ты лучезарное? Я, можно сказать, родитель твой.

— Родитель? — выпучила глаза и совсем растерялась.

— Да, родитель. Создание ты мое рукотворное. Ну, давай, присядем. Пора поведать тебе историю.

И сейчас пред ними появились две скамьи гранитные, на одну Перун сел, а на вторую — Весна.

— Ответь-ка мне, голубушка, знаешь ли ты, кто родители твои?

— Знаю, охотник Благомир и жена его Искра.

— Неправда это, — слегка сгорбился Перун и как-то заискивающе посмотрел на деву. — Как уже и говаривал, ты была сотворена мною, а сотворена из света солнечного и грома небесного. Посему я твой родитель, единственный. И рождена ты была для великих дел, но прежде чем в руки силу давать божественную, надобно было тебе среди людей задержаться, познать жизнь на земле, да охотничьему делу обучиться. Так ты и оказалась на пороге дома охотника Благомира. И не разочаровал меня охотник, воспитал тебя как должно.

— Что же это? Я и не человек вовсе? — нахмурилась дева.

— Ты вроде человек, а вроде и нет. Да и не велика ли разница? — пожал плечами тот. — Важнее другое, ты готова к тому, для чего была рождена.

— К чему же?

— К борьбе с силой нечистой.

Смотрела на Бога-воителя Весна и понять не могла, шутит ли он с нею, то ли правду говорит, а Перун все похихикивал, очами сверкал да взорами пытливыми одаривал.

— Тут вот какое дело, — продолжил Перун. — Пошла молва, мол, демон в лесах здешних завелся. Молва и до нас дошла. Говаривают, беду этот злыдень творит, добрых людей обижает.

— Так здешние леса нечистью полнятся.

— Так-то оно так, — очередной раз ехидно улыбнулся Бог. — Токмо мы не давали на то позволения. Возьмем лешего, он дух полезный, да, может и побуянить, людям следы попутать, но лес бережет, к добру тянется. Али вот — кикимора, тоже полезная. Даже черт свою работу делает — охальников наказывает за деяния лихие. А вот демон — это уже дело рук злых братьев наших. Не все же Боги добротою и благородством отличаются, есть и те, кто злобу на сей мир затаили, и вред хотят нанести. Посему и творят беззаконие, создают демонов, а те кровь людям портят. И дабы бороться с ними, нужны воины светлые, кои мудростью своей, умениями и красотою будут сражать иродов.

— Выходит, я и есть воин?

— Выходит, — довольно кивнул Бог. — Ты владеешь большим сердцем, светлым умом и норову будешь непростого.

— И кто ж демон тот, с кем сразиться мне суждено? Где его искать?

— А не надо искать, он еще чуток и сам к твоим ногам падет, — захохотал Перун так, что на небе молния средь ясного неба засверкала. — Демона сего Ланом называют. Эту нечисть Велес сотворил, дабы людей добрых стращать. Негоже ему по земле хаживать. Сила его с каждым днем растет, темный Бог ему разум дурными мыслями засоряет, ежели не совладать со зверем, то наступят времена темные для людей. Распространит свою волю Велес с приспешником, завладеет землей и тогда даже мы не помощники.

— Но покой я-то вам? Вы Боги, вы можете сами миром править.

— Не пристало светлому воину Богам перечить, ежели говорю — должна. Да и к лицу ли мне за демонами Велеса гоняться?

— Лан не такой, — вдруг встала дева и отошла к дереву. — Он леса бережет, духов уважает.

— Не позволь затуманить свой разум, Весна. Злые духи могут в душу влезть, совратить, да на свою сторону сманить. Тогда поздно будет, — брови Перуна сошлись у переносицы, борода дрогнула. — Не хочешь ли ты сказать, что прониклась к нему? А?

— Какой там? — отмахнулась дева.

— Вот и славно. Ах, чуть не запамятовал, — топнул сапогом оземь Перун, и у ног Весны появился золоченый колчан со стрелами, да лук тисовый. — Оружие твое, бери, не робей.

Подняла дева с земли подарок божественный, сердце тогда застучало, глаза заблестели. А лук-то в руках аж засиял светом особенным.

— Стрелы здесь непростые, — продолжил тот. — Силу они в себе несут светлую. Одна такая стрела и любой демон с душой распрощается.

Поднялся Перун и молвил на прощание:

— Я повелел тебе освободить здешние леса от нечистой силы, так не посрами меня. Ежели не исполнишь наказа, то приду я уже по твою душу.

И обратился Бог огненным шаром, и взмыл в небо, да скоро исчез. А Весна так и осталась стоять с луком в руках. В голове тогда зазвенело, в ушах засвистело, сердце заныло. Опустилась она на землю и зашептала:

— Да что же это делается? Как я его убью-то? Это ж против совести придется пойти, против воли своей. Не буду торопиться, обожду еще …

Сейчас же кинулась она к большому дубу, да принялась руками землю рыть. Спрятала в яму лук и колчан, прикрыла землицей, и кустик посередке воткнула, чтобы не забыть, где оружие спрятала, а после поднялась, лукошко взяла и пошла в сторону волшебной дубравы. Неспокойно на душе было у Весны, все мысли вертелись вокруг сказанного Перуном. Но с Богом-то спорить последнее дело. Прав он в том, что зверь людей добрых обижает, вот и отца ее чуть не задрал. А с другой стороны, Лан из лесу заколдованного не выходит, держится своей земли, так зачем же убивать его?

Сидела дева у костра до самого вечера, все на огонь глядела, тот потрескивал, языки огненные трепетали, искорки в воздухе летали. Скоро и Лан вернулся из чащи, принес он кабанчика да возложил у ног пленницы, но Весна и виду не подала, что заметила. Тогда присел подле нее зверь, покашлял ради приличия:

— Ты чего пригорюнилась? — заговорил вкрадчиво. — Болит чего? Может, хворь какую подхватила? Али по дому тоскуешь?

— Не угадал, — печально усмехнулась краса, не отводя глаз от огня.

— Ну, раз здорова, в тоске не маешься, может, займешься полезным делом, — и он пододвинул к ней кабанчика. — Зря что ль я его по лесу гонял.

— Будет тебе кабанчик, — как-то задумчиво молвила дева. — А вот ты мне скажи, — обратила свой взор на него. — Кто родители твои? Али ты создание Велеса?

Тут Лан погрустнел, в землю уставился, но Весна опередила:

— Не серчай на меня, я ж просто узнать тебя хочу. Но коль не желаешь говорить, то и не надо.

— Я не серчаю. Горьки те воспоминания.

— Так поделись, глядишь, легче станет.

— А ты взаправду знать хочешь? — с надеждой посмотрел на нее Лан.

— Хочу. Мы ж с тобой уже нечужие друг дружке. Ты обо мне все знаешь, а про себя таишься.

— Ну, коли не шутишь, поведаю историю, — и он уселся на полено, подкинул в огонь хворосту. — Отца мне знать не довелось, но вот матушку помню. Пришлой она была, деревенской. Жили мы с ней в чаще, к людям не совались, поскольку получился я уродливым, да и замашки были звериные. Кому понравится смотреть на дитя, что на четвереньках бегает, царапается и на дичь кидается. А про таких как моя мать, говаривают, мол душу она силе нечистой отдала и акромя беды от нее боле ничего ждать не приходится. Но когда я встал на две ноги и начал речь людскую понимать, то решилась матушка на отчаянный поступок, захотела родню свою проведать и меня показать, глядишь, сжалятся, примут обратно. Тяжко ей было в лесу одной-то. И пошли мы в деревню. В тот вечер гроза нешуточная разыгралась, Перун небо в клочья рвал, не щадил. И явились мы к избе, встали на пороге, мать постучалась. Стоит, помню, меня успокаивает, а у самой сердце выскочить готово. Мне-то и в лесу хорошо было, зверей я понимал, те меня не боялись. Дверь отворила старуха, а как узрела нас, такой вой подняла, что все соседи из своих домов повыскакивали, — и тут Лан замолчал.

— Что дальше-то? — подалась к нему дева.

— А дальше на нас собак спустили. Сначала вышел из дому отец моей матери с бабкой, глянул на дочь свою одичавшую, да на дитя ее перевертыша, а после сразу собак и спустил. Я-то быстро бегал, но вот матушка. Подрали ее псы, покусали. Еле ноги мы унесли, токмо мать после этого последние силы растеряла. Раны заживали плохо. Умерла она, спустя десять дней, — у зверя глаза заблестели. — И я один остался, но тут случилось чудо, меня Велес нашел, воспитал и наказал беречь земли здешние от невежд. Сказал, помни, мол, злобу людскую, никогда не забывай. Твое место тут, здесь твой дом.

Весна же заметила тоску его, перебралась поближе и села рядышком, а потом и за руку взяла:

— Человек — созданье слабое, ведомое, оттого и творит беду. Я вот никогда бы тебя не прогнала.

— Брешешь, — усмехнулся Лан, а сам аж дыханье затаил. — Ты б первая меня стрелами накормила.

— Эх, твоя правда. Но вот сейчас бы ни за что не прогнала, в твоем сердце человеческого в разы больше.

— Благодарствую, — и он легонько сжал ее руку.

Дева тут же закраснелась, голову склонила, взор лукавый спрятала, но спросить не побоялась:

— Ответь мне, Лан. Я-то тебе зачем? — разомлела краса, понадеялась услышать слова особые.

— Как зачем? А кто будет наказание нести? Кто будет стряпать, — и он снова посмотрел на дикого порося, что уж давно преставился, и теперь мирно возлежал у костра.

— Вот, значит, как! — подскочила Весна. — Токмо для этого? Ну, раз так, ирод проклятый, то сам потроши кабана своего! Ишь ты! Нашел прислужницу, ух!

Боле и не нашлась, чего еще сказать, посему лишь ногой топнула в сердцах и в сторону озера направилась. Шла, бесилась, руками размахивала:

— Мужлан, супостат! Все они одинаковые, лишь бы бабу у печи посадить. Наказание нести обязана! Да что б ты на ежа сел голой шепталой, окаянный.

А как до берега добралась, отпустило ее, села она у камыша, коленки обхватила и на месяц уставилась. Так и просидела всю ночь, токмо под утро уснула, даже не почуяла, как ее Лан на руки взял и в избу отнес.

С той ночи прошло аж осемь дней.