Глава 20. Аарон

/Аарон Харрис/

Следующим утром я проснулся со странным ощущением. Когда ты вроде бы абсолютно счастливый человек в жизни, у тебя все есть, но чего-то не хватает. Какой-то мелочи… И эта мысль зудит в голове, не переставая и не давая покоя.

Правда, в моем случае не хватало чего-то большего, чем мелочь, и зерно сомнений в этом поселила именно Одри. Ее мысль, что семья — это единственное, что нельзя купить или подделать, что других родителей никогда не будет и что нужно хотя бы попытаться узнать, кто такая эта женщина, Моника Зейн. Не по фотографиям, а вживую.

Хуже ведь уже точно не будет.

Вот только при всей своей решительности и несдержанном нраве я мысленно искал себе оправдания, чтобы не делать шаг к знакомству первым. Я попросту трусил, ждал еще какого-то знака свыше.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, Донован, — подняв, ответил я, заодно поглядывая на часы.

Почти десять, и я впервые за несколько лет опаздывал на работу в собственную фирму.

— Мистер Харрис, доброго дня! — как всегда вежливо начал поверенный. — Я сейчас нахожусь в частной клинике, где содержиться ваша предполагаемая мать, и у меня некоторые проблемы с доступом к ней.

— В смысле?

— К ней не пускают никого, кроме родственников. Боюсь, вам придется самому решать задачу по получению образцов ДНК от мисс Зейн. Юридически я бессилен в данном случае без специального разрешения.

— Понял тебя, — хмуро ответил, понимая, что, кажется, Бог не справедлив со мной, посылая знаки и пинки под задницу в столь откровенной форме. — Я разберусь сам.

С этими словами я отбил вызов и тут же набрал номер из памяти телефона, с которого когда-то звонил Клаус.

Немец ответил через два гудка.

— Приветствую, мистер Харрис. Правильно ли я понимаю, что вы звоните мне сообщить, что передумали отказываться от встречи с матерью?

— Вы удивительно проницательны, — согласился я.

— Это моя профессия, — не без гордости произнес детектив. — Мистер Матисон будет рад, что вы передумали. А ваша мать…

— Пока я не проведу анализы сам, не нужно называть эту женщину моей матерью. Ее вообще не нужно так называть. То, что она меня родила, матерью ее не сделало.

Немец не нашел, что ответить, поэтому пришлось продолжать мне:

— Я буду в ее клинике через три часа. Знаю, что мистер Матисон не доверяет моей адекватности, поэтому он может приехать и лично убедиться, что я постараюсь быть крайне вежлив и сдержан с этой женщиной. Сегодня меня интересуют только образцы ДНК.

— Хорошо, я предупрежу Томаса. Уверен, он будет на месте к назначенному времени, — спокойно заверил Клаус.

На этом и распрощались.

Через пять минут я спустился к завтраку. Слуги с готовностью сервировали передо мной стол, я же с удивлением понял, что не имею счастья наблюдать Одри.

— А где мисс Тосни? — поинтересовался, будучи уверенным, что после вчерашнего за завтраком буду с удовольствием созерцать ее краснеющие личико.

— Уже позавтракала и уехала в конюшни, — доложила мне Бри. — Попросила передать вам, чтобы вы не беспокоились. Сегодня она не будет ездить на лошадях, а только поухаживает за ними.

— Понятно, — отозвался я и отставил чашку с недопитым кофе. Похоже, у моей будущей супруги будет лошадиное хобби, и мне надо с этим смириться заранее. Впрочем, не самое плохое занятие. — Прикажи водителю подготовить машину. Через десять минут выезжаем в город.

— Вашей невесте что-нибудь передать, когда вернется? — вежливо уточнила Бри.

— Нет, — вначале категорично заявил я, а после передумал: — Хотя скажи, что я услышал ее вчерашние доводы и решил навестить Монику Зейн.

Служанка кивнула и удалилась.

***

В Нью-Йорке много больниц, но когда я называл водителю адрес именно этой клиники, не рассчитывал, что у нее будет “психический” уклон, хотя Донован говорил о чем-то таком.

— Это что, психушка? — почему-то спросил у Кевина я, на что шофер, сверившись с навигатором, прочел полное название клиники:

— “Центр реабилитации пациентов с тяжелыми нервными потрясениями”. Скорее, это санаторий, — неуверенно ответил водитель. — Не похоже это на мозгоправку.

И тут я был вынужден с ним согласиться. Центр располагался в приличном районе на окраине города, имел собственный парк, несколько корпусов в современном стиле и явно заоблачный ценник на лечение.

Что там говорил Томас? Моника пострадала в аварии? Кто знает, может, она там головой стукнулась. Мне ведь никто не уточнял ее диагноз.

— Хорошо, жди меня здесь, — приказал я водителю, а сам вышел и двинулся к центральному зданию клиники.

Там на стойке регистрации сообщил приветливой медсестре свое имя, и она тут же оживилась:

— Да, вас уже ожидают, мисс Харрис. На пятом этаже в палате люкс. Мне проводить вас?

— Нет, думаю, я найду дорогу, — отказался я, лишь уточнив направление, в котором идти.

Надо же. Люкс. Мои губы невольно сжались в тонкую полоску, и всю дорогу до лифтов я раздумывал над тем, что когда в приюте у меня не было ничего, у этих людей всегда были свои “люксы”. От этой мысли все внутри сжималось от ненависти к моей “потенциальной семье”, причем я не понимал одного: зачем сейчас понадобился? Томасу явно не нужен брат, а Моника Зейн успешно нашла замену своему сыну. Так почему сейчас? С чего вдруг совесть проснулась?

Двери лифта разверзлись передо мной, являя вид на огромный холл; каждый шаг по нему отдавался эхом, а воздух был так стерилен, что я даже задумался, туда ли попал. Этаж казался необитаемым, и я уже решил вернуться обратно к стойке ресепшн, когда меня кто-то окликнул сзади:

Мистер Харрис?

Обернулся и увидел стоящего в конце коридора Томаса, к которому тут же и поспешил.

— Не думал, что вы приедете сюда настолько раньше меня, — сообщил я ему, делая над собой усилие и протягивая руку для приветствия.

Тот несколько рассеянно пожал ладонь и ответил:

— Я тут уже больше получаса, жду вас. Но в моем ожидании нет ничего страшного, — взгляд Томаса блуждал по панорамного стеклу одной из палат. — Страшно ее видеть такой…

Невольная дрожь обняла мое тело, когда я понял, кто лежит за стеклом. Шаг вперед, и я увидел то, на что все это время смотрел Томас.

К горлу подкатил ком. Я ожидал чего угодно, но это было как удар под дых…

Моника Зейн — седовласая, исхудавшая женщина с бледными губами, болезненно острыми скулами и выражением пустоты в поблекших голубых глазах. Она сидела в кресле-качалке и казалась легкой, как перышко — настолько тонкими были запястья и шея… Женщина не видела нас, это было очевидно. Ее бессмысленный, отрешенный взгляд был направлен в пустоту, а на лицо тенью набегал страх, и тогда она вжимала голову в плечи и жмурилась. По ее телу шла волна дрожи. Спустя миг тонкие пальцы стискивала в кулачки, и она снова осторожно открывала глаза.

Это выглядело настолько жутко, что у меня воздух с трудом пробивался в горло.

Но самое неожиданное и даже мистическое случилось, когда отвел от нее взгляд. Просто хотел посмотреть, что за палату ей выделили и… увидел у кровати, на тумбочке, игрушечного медведя.

Точнее, медведицу.

То, что это та самая девочка Тедди из пары к игрушке, что я купил Одри, стало понятно сразу. Их объединяла одинаковая ленточка на шее. Хотя… только ли ленточка?

Я снова посмотрел на Монику Зейн. Женщина беззвучно всхлипнула, по ее лицу полились слезы, и я вдруг отчетливо понял, что плачет она, а больно становится мне. Но такого быть не должно! Она ведь мне никто!

— Что с ней? Если ей так плохо, то почему не дадут обезболивающие? — обвинительного спросил я у Томаса.

— От ее боли нет лекарств. Мы с Клаусом кое-что скрыли от вас, мистер Харрис. В аварии моя тетушка пострадала не только физически, но и получила сильную травму головы, из-за которой возникла сильнейшая амнезия. Моника не помнит последние тридцать лет своей жизни. Ее крайние воспоминания о том, как приезжает в дом своих родителей беременная вами, а дальше провал… Понимаете ли, она родила вас не от мистера Зейна… Мы пытались рассказать ей правду, с ней говорили десятки психологов, но она отказывается воспринимать случившееся реальностью. Точнее, эта реальность ее убивает… Потому что в воспоминаниях ей двадцать два и она носит ребенка от любимого человека; а сейчас из зеркала на нее смотрит пожилая леди, которая бросила собственного сына, вышла замуж за того, кого навязали родители, и у которой нет никого.

Ком в моем городе стал невыносимо огромным. Потому как я начинал медленно осознавать всю ситуацию, ужасающую и в то же время рвущую душу на части.

— Томас, вы говорили, что заменили ей сына…

— Она этого не помнит. Для нее я всего лишь незнакомец, представившийся племянником.

— А я тогда буду чем лучше? — не отрывая взгляда от женщины в палате, прошептал я.

— Вы ее сын. Психологи считают, что ваше появление должно благотворно сказаться на здоровье Моники, а ваш возраст и осознание, что прошло уже тридцать лет, должно помочь ей вернуть память. Вот почему я попросил вас в нашу первую встречу быть с ней адекватным.

Я покачал головой и отступил на шаг назад.

— Вы могли нанять актера! — почти прошипел я.

— Это была моя первая мысль. Но обман потом бы вскрылся, да и материнское сердце… Его ведь не обманешь. Вам всего лишь стоит быть с ней приветливым.

И я вновь сделал шаг назад.

Томас просил меня о невозможном. Я приехал сюда за прядью волос, надеялся на короткий разговор с адекватной женщиной, которая осознавала все свои поступки, но вместо этого я видел сломанную девчонку в теле старухи.

И все, к чему вел Томас — просто побыть хорошим сыном, хотя бы поиграть в него.

— Нет, — отрезал я. — На такое я не подписывался. Это слишком.

Что именно “слишком” я не мог сформулировать, но одно понял точно: в палату к Монике Зейн не войду.

Не смогу и все тут.

— Лечите вашу тетушку без меня, — коротко бросил Томасу. — Скорейшего возвращения памяти ей. Быть может, потом и поговорим.