Глава 10. О том, как бывает все равно…
Таня
Утром просыпаюсь от отчетливой сухости во рту, а еще от настойчивой возни телефона на прикроватной тумбочке. Беру в руку неугомонный гаджет и тру глаза. М-м, какой-то незнакомый номер, да еще и утром в воскресенье. К гадалке не ходи, сейчас будут кредит на «выгодных условиях» втюхивать.
Но все же принимаю вызов. Больше для того, чтобы окончательно проснуться, а не потому, что я такая добрая.
— Алло?
— Сажина Татьяна Юрьевна?
— Она самая.
— Здравствуйте, меня зовут Гузова Елена Павловна и я звоню вам по поводу вашей матери.
Убираю от себя трубку. Прикусываю кулак. Сильно. Затем матерюсь заковыристо и снова подношу трубку к уху.
— Татьяна Юрьевна, вы слышите меня?
— Ну, допустим слышу, — выдыхаю я и прикрываю глаза, а затем начинаю медленно и со вкусом прокручивать картинки из моего прошлого.
Все, начиная с того дня, как и семьи ушел мой родной отец и заканчивая тем, когда мать выгнала меня из дома только за то, что надо мной попытался надругаться новый «замечательный папа». За прошедшие пять лет мать звонила мне только для того, чтобы обматерить или попросить денег на выпивку.
Интересно, что на этот раз? Хотя нет, не интересно.
— У вашей мамы диагностирован цирроз печени в последней стадии. Прогнозы весьма неблагоприятные и без пересадки нового органа, к моему большому сожалению, остановить прогрессирование болезни мы не можем. Все закончится летальным исходом, Татьяна Юрьевна, если не принять меры. А еще я хочу сказать вам, что боли у нее уже настолько сильные, что пациентка нуждается в более мощных препаратах, чем те, что мы может предоставить ей за счет государства.
— И что вы от меня хотите? — приподнимаюсь я на кровати и тупо разглядываю свой маникюр.
Надо же, когда меня в детстве лупили никто не давал мне никаких обезболивающих препаратов. Ни сильных, ни слабых. Вообще ничего не давали, кроме пинка под зад и обидного ругательства в спину.
— Вашей маме нужно дорогостоящее лечение, Татьяна Юрьевна.
— Елена Павловна, верно?
— Да.
— Так вот, Елена Павловна, единственное, что нужно моей так называемой матери — это не бухать. Допустим я найду деньги на препараты и пересадку, но, где гарантии, что она не спустит все мои старания в унитаз? А я вам скажу, где — нигде. Моя мать алкоголичка. И если она себя спасти не смогла, то и я не буду этого делать.
— Но это же ваша мама!
Моя мама давно умерла! А это существо, что поселилась в ее теле не моя мать. Это чудовище, которое за мужика и бутылку водки готова дочь родную продать.
Ненавижу!
И никогда ее не прощу!
— Всего вам доброго, Елена Павловна, — выдала я на прощанье и отключилась.
А потом погрузилась в глубокую эмоциональную кому. Полнейший ступор, выжженная пустыня. И никому не расскажешь, не поделишься, потому что не поймут. Начнут травить байки про всепрощение и понимание, ведь это же мама, она тебе жизнь подарила, нельзя так. Тю-тю-тю…
А я не просила эту жизнь! Ясно? Это детство, полное слез и непонимания, за что со мной обращаются так жестоко. Значит вот так можно, а мне теперь нельзя. Да к черту все!
— Тань, что с тобой? — обеспокоенно заглянул в глаза Рома, когда я спустилась на завтрак.
— Перепила вчера, — натянуто улыбнулась я парню.
— Вруша, — хмыкнул друг, но я смолчала.
— Мне в город надо, Ром.
— Ребята все до вечера остаются, но я могу попросить водителя, он тебя докинет. Нормально? — и я облегченно вздохнула.
А уже спустя два часа входила в свою квартиру, где меня уже ждала Нина. У нее всегда был запасной комплект ключей, на всякий пожарный. И подруга была уже в курсе утреннего звонка из больницы.
— Скажи, — рухнула я в ее теплые объятия, — я бездушная тварь, да?
— Нет, Таня. И никто не вправе тебя судить за твое решение, потому что никто не прошел долгий путь в твоих ботинках.
— Последний раз она звонила мне, когда узнала, что я оплачиваю коммуналку в ее квартире. Боже, Нина, как она орала. Видите ли, я тупая овца, должна была ей эти деньги в руки давать, она бы их правильно потратила, а не как я — через жопу.
— Тань, хватит, не мучай себя, — тихо произнесла Ковалева, и я наконец-то разревелась.
Так как умею. Так, как научила жизнь — бесшумно. Чтобы даже мое горе никому не доставило проблем.
И только спустя пару часов я успокоилась, пришла в себя и смогла отвлечься на другие темы, не связанные с моим уродливым прошлым. И даже рассказала Нинке про проделки друзей и то, как мы вчера весь вечер кривлялись, фотографируясь с мальчишками и выставляя сториз на всеобщее обозрение.
— Они тут все как на подбор офигенные, Танюха, — рассматривала снимки подруга, — но блондин — это нечто. Черт! Как же он горяч. Слушай, твоего Хана точно Кондратий хватит, если он это увидит, конечно.
— Сомневаюсь, — фыркнула я, — и с чего это все решили, что он будет шастать по моим страничкам в социальных сетях? Бред…
И вот прямо на этом моменте домофон в моей квартире издал свою пронзительную трель.
— Ты кого-то ждешь? — нахмурилась Нинка.
— Нет, — пожала я плечами, — может просто номером ошиблись.
Но все же двинула открывать и подняла трубку.
— Кто?
— Я.
Сердце в пятки. Стремительно. Да так и разбилось там, рухнув с такой высоты.
— Кто я? — сглотнула я и задала вопрос, хотя совершенно точно знала, кто ко мне явился.
— Хан. Тань, открой дверь, поговорить надо.
— Э-э-э…простите, Марк Германович, давайте будем разговаривать исключительно в рабочее время и по рабочим вопросам, — и прижала ладонь к груди, внутри которой отчаянно ныло и свербело.
— Сейчас надо. Открывай!
— Я не одна! Всего хорошего!
И положила трубку, а потом развернулась к офигевшей Нинке, которая смотрела на меня во все глаза. Ну, а я на нее и вообще не знала, что говорить, и что теперь делать.
— Начальник твой? Приперся? Опять?
— Опять! Поговорить ему, мол, надо.
— Ага, ну понятно. Видимо заценил всех твоих дружков на фото, вот пришел рассказать в каком он восторге от увиденного.
— Я его не пустила, — прошептала я, — сказала, что не одна.
— Ой, че щас будет!
— Что? — испуганно заметалась я по прихожей.
— Ой, ты дура, Танюха!
И в следующее мгновение мы обе вздрогнули, когда кто-то настойчиво позвонил в дверной звонок.
— Ой…
Таня
— Так, ты тут сама разбирайся, подруга, а я на балкон. А то еще прибьет меня ненароком твой влюбленный Отелло.
И смылась. А я осталась стоять на месте и безумно хлопать глазами. Влюбленный? Да я вас умоляю!
Закусила костяшку указательного пальца и призадумалась, что может тоже убежать на балкон и отсидеться там спокойно. А потом и вовсе притвориться мертвой. А что? Идея!
Снова звонок.
А потом еще один, но уже на мой телефон.
Скидываю. Через пару мгновений приходит сообщение:
«Тань, меня и так момбит, прошу, не доводи».
Подхожу к двери, смотрю в звонок. Стоит, словно тополь на Плющихе, уперевшись в дверь одной рукой. Лица не видно, но мне и так понятно, что он словно бомба замедленного действия.
Ладно, мне все эти страсти осточертели до тошноты. Мало мне проблем, так еще и этот на мою голову свалился.
У него только славно потрахаться на уме, а у меня другие планы на свою жизнь. И подстилкой в кровати своего босса я становиться не собираюсь.
Снова звонок. И я все-таки открываю дверь, а потом тихо вскрикиваю, когда Хан просто-напросто без лишних слов вламывается ко мне, отставляя меня в сторону рукой, словно я не человек, а всего лишь незначительный предмет интерьера.
— Что ты себе позволяешь? — задыхаюсь я от негодования, не замечая, как перехожу на «ты».
— Помолчи сейчас, — произносит глухо, и я вижу, как его грудная клетка ходит ходуном.
Он совершенно точно в ярости. Боже!
Быстро разувается и проходит в комнату, а я за ним.
— Хан, я тебя не приглашала! Выйди вон!
— Ну и где он? — осматривается и даже заглядывает в шкаф-купе.
— Ты спятил? — бью я его по рукам.
— Блядь, давно! А что незаметно? — ухмыляется и идет в ванную комнату.
— Мне полицию вызвать?
— Валяй, — отмахивается от моих слов и движется на лоджию, где притаилась Нинка.
Мне так стыдно перед ней. И я просто на пределе, еще чуть-чуть и случится «хоба».
— Я хочу, чтобы ты убрался из моей квартиры! — неожиданно перехожу я на крик, — Мне осточертел ты и твои припадки! Ты кем себя возомнил, а? Ты откуда такой нарисовался расчудесный, м-м? Вон дверь, вышел в нее и навсегда забыл сюда дорогу! Тебе тут не рады, Хан!
— А кому рады, м-м? — рычит он, — Стасику?
— Да Стасику! — киваю я и задираю выше нос.
— И блондинчику этому прилизанному? — хрустит костяшками пальцев.
— И ему тоже!
— Собрала вокруг себя гарем! — обвинительно тычет в меня указательным пальцем.
— Не твоего ума дела, что мне коллекционировать.
— Ты просто…
— Ну давай! Чего замолчал? И бабки мне не забудь предложить за благосклонность, а я тебя еще раз пошлю на хрен, раз ты такой медленный газ!
Глаза в глаза. Мои, полные ненависти. Его — сплошь залитые мраком.
Ничего не отвечает, только разворачивается и все-таки выходит на балкон, а я окончательно разбиваюсь. На мелкие кусочки. Мне так больно, что он принимает меня за ту, кем я никогда не являлась. Он ничего обо мне не знает, но выводы уже сделал. И вынес свой приговор.
— Ой, здрасти, — слышу я с балкона голос подруги.
— Добрый день, — будто бы ничего не случилось произносит Хан, а потом возвращается в комнату, но на меня уже не смотрит.
Неужели стало стыдно? Не верю!
— Тань…
— Все, Марк, моих сил больше нет, — выдыхаю я и понимаю, что больше так не могу.
— Я просто…
— Увольняй меня! Сейчас же!
— Послушай, — делает шаг ко мне, но я отступаю и прячусь за стулом.
— Увольняй! Иначе я сделаю это сама! И плевала я с высокой горы на твою долбанную неустойку. Ничего, не сдохну, одну же плачу как-то бывшему работодателю. Вот и еще одну выплачу. Снова кредит возьму. Понятно? Но терпеть тебя и твои долбанные кордебалеты я больше не собираюсь! Иванчук меня год домогался, теперь ты. Что вам, баб сговорчивых мало? С меня хватит, черт возьми!
Молчит. Только сверлит своим тяжелым взглядом, от которого у меня все умирает внутри и исходит тленом, а потом делает шаг в мою сторону. Тут же шарахаюсь назад, припечатывая его словами:
— Я не шучу, Хан!
Минута молчания растягивается между нами в целую вечность. Я для себя все решила. А он только смотрит на меня, поджимает губы, а потом наконец-то едва заметно кивает, чем делает, казалось бы, еще больнее. Почти смертельно.
А потом выходит из квартиры без единого слова, пока я медленно оседаю на пол, закрывая лицо руками. И реву! Навзрыд!
— Ну и чего ты плачешь, глупая? — присаживается рядом со мной Нинка и перекладывает мою голову к себе на колени, ласково поглаживая меня по волосам.
— Он считает меня шлюхой, Нин, — все больше срываюсь в истерику, но ничего не могу с собой поделать.
— Он просто ревнивый у тебя, Танька. А ты еще и держишь его в черном теле, вот у мужика и перемкнуло.
— Все-то у тебя просто, Ковалева!
— Это не у меня. Это у мужиков, Тань. И, поверь мне, так просто они с проверками к девушкам не бегают.
— Он не знает слова «нет». Вот в чем дело! И не может понять своими замшелыми самовлюбленными мозгами, что так как он хочет — мне не надо.
— А как он хочет?
— На рабочем столе в перерыве на обед, — обиженно задрожал мой подбородок, — или вот у меня дома по-быстренькому.
— И что? На свидание даже ни разу не звал?
— Поужинаем? Нет? Перейдем сразу к десерту? — припомнила я его тон и тут его передразнила.
— Да уж…а мне показалось, что он реально на тебе повернутый.
— Нет, Нина, он просто видит цель, а на препятствия ему плевать с высокой горы. Вот и все!
— Эх, Таня…
И я снова расплакалась, горько и разочарованно. Ну неужели я должна согласиться на это? А как же любовь? Как же романтика? Разве я не достойна этого? Разве должна радоваться тому, что меня между делом загнут на рабочем столе.
Нет уж.
Если я сама себя не буду ценить и свои принципы, то никто не будет. А такой, как Хан, так тем более!
И в понедельник утром я шла на работу с твердым намерением уволиться. Даже бегло проштудировала банки и ставки по займу. Да и без работы я не останусь, чай не совсем дурочка.
Но стоило мне только войти с утра в офис, сесть за свой стол и написать заявление, как напротив меня материализовался курьер с очередным букетом цветов.
На этот раз это была огромная охапка белоснежных пионов с эвкалиптом. Вот только радости они мне не принесли. Кто на этот раз? Стас, Арина, Рома? Кто?
Приняла цветы и достала карточку. А в следующее мгновение рухнула в свою кресло в полном ауте.
Это был букет от него. От моего босса. С припиской:
«Прости. Больше не повторится. Хан».