9

С Сухондяевской мы договариваемся встретиться на улице Дзержинского перед торговым центром «Пассаж» в половине десятого. Магазин еще не открыт, народу на улице мало, и я издалека замечаю невысокую худенькую девчонку с детской коляской.

– Здравствуйте! Вы – Рита?

Личико у нее бледное, и накрашенные розовой помадой губы кажутся особенно яркими.

– Да! – она настороженно улыбается. – А вы – Варя?

Мы почти ровесницы, и по телефону я назвалась без отчества.

Я протягиваю ей пакет, она осторожно принимает его и тут же ставит на снег – дубленка тяжелая. Сама Рита одета в тонкую осеннюю курточку – изрядно поношенную. Из зимнего на ней только лыжные штаны на синтепоне. Сапожки, судя по всему, тоже демисезонные.

– Спасибо! – ее улыбка становится шире.

– Что же Вы сами за ней не приехали? Скоро морозы начнутся. Разве Вам можно в такой легкой курточке ходить?

Она запихивает пакет на полочку под коляской, и мы идем по тротуару к пятиэтажным кирпичным домам – в движении теплее.

– Я собиралась. Только пока беременная была, не хотела ехать, чтобы не расстраиваться – там бы опять скандал был. А когда Никитку родила, уже и некогда стало – я же не могу его на полдня оставить. А Сережа работает даже в выходные.

Лицо ее расцветает.

– Он много работает. Нам же деньги нужны. Только вы не подумайте, что я ему на шею села. Я тоже работаю – уборщицей в магазине. Хожу туда по вечерам, когда Сережа с работы приходит. Платят мало, но хоть Никитке на распашонки. А еще мы комнату мою сдаем. Мне же комнату выделили, когда я из детского дома выпустилась. А мы же у Сережиной мамы живем. Она у него хорошая, вы не подумайте, что раз она его в детский дом сдала, то плохая. Пьет она, конечно, но не часто. Обычно с пенсии. Несколько дней попьет, а потом – нормальный человек. Я, когда мне по магазинам пройтись надо, смело с ней Никитку оставляю. А за дубленку вам, правда, спасибо. Я так жалела, что ее в Солге оставила. Мне ее Евгения Андреевна подарила. Заболоцкая, вы знаете? Ой, как жалко, что она сейчас в детском доме не работает. Она – не то, что Швабра или Туранская. Она – человек. А у меня раньше никогда дубленок не было. Да и откуда?

Малыш подает голос из коляски, и Рита ускоряет шаг.

– Пойдемте, я вас чаем напою. Вы, наверно, тоже замерзли.

И хотя я не замерзла, от чая не отказываюсь.

В двухкомнатной квартире на пятом этаже – скромно, но чистенько. Мебели – минимум. Ни телевизора, ни компьютера не видно.

Рита усаживает меня на покрытый лоскутным одеялом диван.

– Вы подождите минутку, я Никиту в кроватку положу. Он, поди, еще час не проснется. Хотя на улице капризит часто. Наверно, холода не любит.

Рита приносит с кухни заварочный чайник, сахарницу и вазу с печеньем.

– Вы извините, угостить-то вас особо нечем. Хорошо хоть печенюшек Сережа вчера купил. А в теперь в Солге работаете, да?

Я киваю и отхлебываю горячий ароматный чай.

– Да, в Солге. Там сейчас много новичков.

Рита намазывает печенье сливочным маслом.

– Да, в прошлом году детский дом так штормило. Представляете – думали, ребят по всей области раскидают. Это же надо было додуматься!

Я внутренне напрягаюсь. Надеюсь, что только внутренне.

– А кто додумался-то? Я слышала – идея из самого детского дома и шла.

Она хмурится.

– Да ну! Это же надо такое придумать!

Но я как можно увереннее прибавляю:

– Письмо в министерство было – и именно из Солги. Правда, не знаю, от кого.

Рита трясет головой:

– Нет, правда, ерунда какая-то! Кому бы это понадобилось? Мы же там все как семья были.

Я улыбаюсь уже скептически. Она это замечает.

– Бывали у нас ссоры всякие. Так и в обычных семьях не без этого. Но чего же дело-то рушить? Ребят-то, знаете, как жалко?

С Кухаренко мы договорились встретиться в ресторане в двенадцать пятнадцать. А до ресторана еще доехать нужно.

Приходится говорить без обиняков:

– Может быть, кто-то настолько ненавидел Туранскую или воспитателей вообще, что о ребятах уже не думал?

На сей раз она соображает дольше. А когда, наконец, догадывается, о чем я, вся как-то сникает. Через минуту на смену апатии приходит агрессивность.

– Это вы на нас с Сережкой думаете, да? И приехали, может, из-за этого? А я-то думаю, чего это воспитатель сама вдруг мне дубленку привезла? Да подавитесь вы этой дубленкой!

Она бросается в прихожую и начинает запихивать обратно в пакет дубленку, которую полчаса назад оттуда достала. Руки у нее трясутся, губы дрожат. Я тоже выхожу из комнаты, беру у нее из рук дубленку и снова вешаю ее в шкаф.

– Рита, извините. Я зря затеяла этот разговор. Никто ни в чем вас не обвиняет. И я тем более. Так, к слову пришлось. Да и не думала я, что Вы так отреагируете.

Она уже чувствует себя виноватой.

– И дура же я, да? Психопатка натуральная. Мне и Сережка часто говорит – не кипятись. Вы не сердитесь, ладно? Я сейчас еще чаю согрею.

Она возвращается из кухни через пять минут.

– Да вам-то что, действительно, до той истории? Вы тогда в Солге и не работали вовсе. А вообще, вы правы. Я тогда, знаете, какая злая на Туранскую была? И Сережа тоже. Только мы никаких писем не писали. Вот еще – письма писать! Я совсем другое сделать хотела. Знаете, что? Я ее теплицу раздолбать хотела. Видели, наверно, теплицу рядом с баней? Туранская там перцы, баклажаны, патиссоны выращивает. К ней в теплицу вся деревня на экскурсии ходит. Ага, бабы опыт перенимают у знатной огородницы. Я в день отъезда из Солги даже будильник на пять утра завела. Вышла в огород, пока все спят. Думала – возьму кирпич да как шандарахну по этой оранжерее. А что? Правда, поорали бы некоторые – Швабра, например. И Туранская бы снова сказала все, что она обо мне думает. Что они, в полицию бы меня сдавать стали? Нет, конечно. Зачем им этот шум? У них же образцово-показательный детский дом, где воспитатели и дети так трогательно любят друг друга.

– И что? Раздолбали?

Она мотает головой:

– Не-а. Жалко стало. Не Туранскую. Саму теплицу. От нее, как-никак, не только Туранской, но и ребятам польза была – овощи-то шли на общую кухню. Я баклажаны не того, не очень, но перцы вкусные были. А вам в Солге нравится? После города-то скучно, поди? Ой, а раньше там, знаете, какой коллектив был? Наши воспетки почти все поуезжали. Кто куда. Евгеша вот в Архангельск подалась. Тогда же никто не знал, что детский дом не закроют. Все стали работу искать. Конюх – наш физрук – вообще на юг уехал. А знаете, какие они потрясные? Им на нас не наплевать было.

Я тоже намазываю печенье маслом. Надо же, как вкусно!

– А Туранской, что, наплевать?

Рита если и задумывается, то только на секунду.

– Нет, не наплевать. Но для нее главное – сам детский дом, не дети. Я путано говорю, да? Понимаете, она нас всех, наверно, любит – по-своему, но любит. И старается, что нам было сытно, тепло, уютно. Но любит она нас ровно до тех пор, пока мы строем ходим. А шаг в сторону сделал – и все, враг народа. Я зря это говорю, да? Вы подумаете – вот же тварь неблагодарная. Нет, я понимаю – ей из-за нас с Сережкой досталось. Их, поди, за такое поведение подопечных по головке всякое там начальство не гладит. Ой, да я и сама сначала перепугалась, тоже про аборт думала. А Сережка сказал – вырастим.

У нее блестят глаза, и я тактично отворачиваюсь.

– Я, когда из Солги со скандалом уехала, ругала себя. Я же, сколько себя помню, всегда в детском доме была. Я же ничего не умела – ни продукты в магазине по уму купить, ни квитанцию в сбербанке оплатить. Да я карточкой банковской пользоваться не умела! Когда Сережка меня в Вельск привез, я щенком неразумным себя чувствовала. Куда ни ткнусь – все незнакомое. Ничего, привыкла. А представляете, если бы я Туранскую послушалась?

В ее голосе – ужас. Она встает (почти вскакивает!) с дивана и идет ко кроватке сына.

– Я свою мать не знала никогда. Она меня в дом малютки подбросила. Многие говорят, я ненавидеть ее должна – вроде как, она меня нормальной семьи лишила. А я ей благодарна. Ведь она могла аборт сделать, правда? И тогда вообще ничего этого не было бы! А она не сделала. И теперь у меня есть Никита. И Сережка. И этот дом. Вам, наверно, трудно понять, да?

Она шмыгает носом. И я тоже шмыгаю. И ничуть этого не стесняюсь.