5

Заболоцкая звонит мне вечером. Я уже уложила своих карапузов в кроватки и сама устроилась с книжкой в своей постели. Книжка, кстати, как раз оставленная Заболоцкой.

На экране мобильного высветился незнакомый номер.

– Да!

– Варвара Кирилловна? Это Евгения Заболоцкая. Вы мне звонили недавно.

По голосу я бы ее не узнала.

– Да, Евгения Андреевна, я вас слушаю.

Я откладываю книгу.

– Я вас не разбудила? Я еще утром хотела позвонить, но не могла найти бумажку, на которой записала номер вашего телефона. Во время нашего прошлого разговора я неправильно оценила ситуацию. Думаю, вы понимаете, почему я вам звоню.

Я встаю, надеваю теплый халат.

– Вы услышали про Аллу, да?

– Да. Вы извините, мне сейчас трудно говорить. Я до сих пор не могу придти в себя. Как услышала вчера… Знаете, я редко водку пью – предпочитаю сухое красное. А сегодня вино не помогло. Вы не думайте – у меня язык заплетается, но соображаю я еще хорошо. Алка – она странная немного, со своими выкрутасами, но неплохая. Как бы вам объяснить?

– Шпионка? – подсказываю я.

По отношению к лежащей в больнице девочке это звучит грубо, но ничего другого не приходит на ум.

– А-а-а, – тянет Заболоцкая, – вам уже рассказали. Да, она из тех, кто предпочитает быть в хороших отношениях с педагогами, с начальством. Но, как мне кажется, отнюдь не для того, чтобы что-то за это получить. У нас был такой воспитанник – Пончик – так вот он наушничал за еду. За пирожок с капустой или котлету любую тайну мог выдать. А Алла – она за идею. Не понятно говорю? Понимаете, Варя, ей кажется, что это – правильно. Она считает, что воспитатель, педагог имеет право знать, что происходит в среде детей – а иначе как же он сможет ими управлять.

– А у вас в группе, Евгения Андреевна, тоже были такие идейные?

Из трубки доносится какой-то странный звук – то ли кашель, то ли нервный смешок. Должно быть, она выпила не одну рюмку.

– Нет, я иметь штатных осведомителей считала неправильным. В отличии от Натальи Павловны, я предпочитала, чтобы каждый ребенок сам рассказывал именно о своих секретах, а не о чужих. Но, кто знает, может быть, права как раз Дубровина. Я вот сейчас думаю – если бы педагоги в корпусе были в курсе того, что происходит с ребятами, может, с Пронинской было бы все в порядке?

Она, кажется, всхлипывает. Я тактично молчу.

– А ведь я тоже могла ей помочь. Понимаете, Варя? Не именно ей, но вообще нашим, солгинским. Они звонили мне поначалу, писали в «контакте». А я не стала это общение поощрять – отвечала скупо и не всегда. Мне казалось, так будет правильно – так они смогут скорее привыкнуть к своему новому дому, к новым воспитателям. Если бы я знала…

Я сама уже почти реву. Я не знакома с Аллой Пронинской, но это не значит, что мне ее не жаль. Она здешняя, солгинская. И она – ребенок.

– Вы не виноваты, Евгения Андреевна. Вы отвечали за них, когда были их воспитателем. Теперь у вас другие ученики.

Она громко сморкается.

– Варя, вы первый год работаете воспитателем? Я так и подумала. У нас не бывает бывших воспитанников. У тех, кто настоящий воспитатель, не бывает. Я каждого помню, о каждом волнуюсь. А этих бросила. Нет, формально я права. А по-человечески? Я же знала, я чувствовала, как им плохо. Нет бы позвонить или встретиться? Нет, запретила себе – думала, для их же блага стараюсь. Впрочем, Варя, я позвонила не для того, чтобы плакаться перед вами. Я спросить хотела – вы уверены, что то письмо из Солги в областное министерство образования действительно было?

Я не хочу врать.

– Нет, не уверена. Сама я его не читала. Но про письмо в министерстве сказали одному очень серьезному человеку – какой смысл был им врать?

Она хихикает:

– Врать они могли по десятку самых разных причин. Но, ладно, примем версию, что они сказали правду. В прошлый раз я сказала вам, что не считаю нужным возвращаться к той истории. Я изменила свое мнение. Я позвоню подруге и попрошу, чтобы она узнала о письме всё, что сможет – уверена, среди бывших коллег у нее остались друзья. Варя, мы должны найти эту сволочь!

Она пьяна, и есть вероятность, что наутро она и не вспомнит об этом разговоре. Но я почему-то думаю – она не забудет.