16

С Евгенией Андреевной мы встречаемся второго января. Я прихожу в кафе раньше нее и заказываю бельгийские вафли с шоколадным соусом.

Заболоцкую я знаю тоже только по дневнику Леры и представляю ее совсем девчонкой – в меру строгой, но азартной и все понимающей. Поэтому когда в зал входит хоть и не старая, но «не первой свежести» женщина, я никак на нее не реагирую.

– Варвара Кирилловна? – она останавливается у моего стола и вопросительно поднимает тонкие брови.

Я делаю вид, что узнала ее с первого взгляда.

Пока она разбирается с меню, я довольно невежливо ее изучаю. Русые волосы до плеч, тонкие руки без следов салонного маникюра, подтянутая фигура. Одета без выпендрежа, но со вкусом.

– Вы извините, Варя, я пока ничего не смогла узнать о письме. Подруга еще не вернулась в Россию. Я ей написала по электронке, но ответа не получила. Да и раньше, чем она приедет сюда, она не будет звонить коллегам в министерство.

– Ничего, – говорю я. – Я уже даже сомневаюсь, было ли вообще это письмо. А если даже и было, то какая теперь разница?

Она греет замерзшие руки о чашку с чаем.

– Что-то мне не нравится ваше настроение, Варя. Вы извините, что я вас просто по имени называю. Устали в Солге, да? Захотелось вернуться домой?

Я не отвечаю ни «да», ни «нет». Она понимающе кивает. И я выпаливаю:

– Да, я подумываю об этом.

Объяснять причины я не намерена. Не могу же я сказать, что приехала туда не просто так, а чтобы познакомится с Артемкой и Ильей, чтобы не чувствовать себя виноватой перед Лерой.

– Нет, нет, вы все правильно делаете, – Заболоцкая отставляет чашку чуть в сторону и принимается за свою порцию вафель – с банановым мороженым. – Если есть сомнения, нужно бежать оттуда. А иначе сами не заметите, как не сможете выбраться из этого болота. Как Туранская, как Дубровина, как я.

Я цокаю языком:

– Вы-то смогли.

Она облизывает испачканные мороженым губы.

– Нет, не смогла. Я возвращаюсь к ним. Не в Солгу, нет. Устраиваюсь в здешний детский дом – туда, куда наших ребят перевели. Дома считают, я свихнулась. От нормальных детей снова иду к приютским. Дети еще не знают. Надеюсь, обрадуются. Все-таки это очень важно – чтобы рядом был человек, на которого ты можешь рассчитывать. Правда?

Она улыбается, и сразу начинает выглядеть моложе. И мне ужасно хочется все ей рассказать – и про Леру, и про Артемку. И я рассказываю – быстро, пока не передумала. Умалчиваю только о Кухаренко.

Она умеет слушать. Она не задает вопросов, не поддакивает, не высказывает ни сожаления, ни сочувствия, ни поддержки. Просто слушает. Но в ее зеленых глазах отражается столько всяких чувств – от удивления до чего-то похожего на одобрение, – что слова и не нужны.

– Вы не должны были сворачивать со своего пути только потому, что на него выскочила Лера.

Она говорит это тихо, но без тени сомнения.

– Вы хотели учиться в Лондоне – так поезжайте туда, если это еще возможно. Благородство – это хорошо, но до определенного предела. Разочарованный воспитатель не способен сделать счастливыми своих воспитанников. Я не пытаюсь философствовать, но рано или поздно, вы поймете, что совершили ошибку, и за эту ошибку возненавидите и себя, и их. А они ни в чем не виноваты. Да, и послушайте – Лере вы тоже ничего не должны.

Она говорит спокойно – как будто о чем-то привычном. Таким же тоном она могла бы рассказывать о новой марке кефира, который она купила в соседнем супермаркете. Или о рецепте пирожного, который прочитала в рекламной газете. Честно говоря, это обидно.

– А разве вы кому-то что-то должны? – чуть не выкрикиваю я. – Зачем вы снова лезете в это болото?

Ее плечи чуть приподнимаются. Она ни на йоту не рассердилась.

– Я же говорю – сумасшедшая. Но вам совсем не обязательно становиться на меня похожей. И поймите – детям можно помогать и по-другому. Приезжайте к ним в гости, отправляйте подарки. Или усыновите кого-нибудь. Только не потому, что вы кому-то что-то должны. А просто так.