14

Катя звонит во время обеда. Сразу ответить я не могу – Степан пролил суп, и мне приходится вытирать его мордашку и снимать макароны с насквозь промокшей рубашки. А потом и саму рубашку тоже снимать.

Обычно Катя дожидается, пока я ей перезвоню – знает, какая у меня работа. А тут она звонит снова и снова. Я выхожу в коридор.

– Варя, ты только не волнуйся, но поездка в Израиль отменяется.

Меня бросает в пот.

– Что-то с Артемом? – ору я.

На мой крик из столовой выскакивают Зоя, Тоня, тетя Надя.

– Нет, у него все в порядке. То есть, без изменений. Но доктор Вайнберг вчера попал в аварию.

До меня не сразу доходит, кто такой доктор Вайнберг.

– Он сломал руку и в ближайшие несколько месяцев оперировать не сможет. Мне позвонили сегодня из Тель-Авива. Все его операции отменены.

Я бросаю улыбку в сторону побледневший коллег – дескать, не волнуйтесь, это не про Артема, – и, как есть – без шапки, в свитерке – выхожу на крыльцо.

– Но в клинике, наверно, есть и другие хирурги? Это же не какая-то шарашкина контора. У него есть ассистенты, которых он может проконсультировать, да?

– Есть. Но за такую операцию никто, кроме него, не берется. У Артема сложный случай. Поэтому и откликнулись всего две клиники в Европе.

Голос у Кати странный, непохожий на тот, что я привыкла слышать. Я понимаю, что она плакала перед тем, как мне позвонить.

– И что они предлагают?

– Обратиться в другую клинику. Они понимают, что операция нужна Артему срочно, а Вайнберг не уверен, что даже через два месяца сможет браться за такие серьезные операции – не известно, как поведет себя рука. Ты только не паникуй, ладно?

Я чувствую, что она сама паникует.

– Я уже позвонила в Германию. Сначала мне сказали, что в рабочем графике доктора Миллера нет никаких окон, куда бы можно было поставить еще одну операцию. Но потом я дозвонилась до самого доктора. Он вспомнил случай Артема – мы же уже отправляли им его документы. Я сказала, что деньги на операцию собирала вся страна. Знаешь, оказывается, даже у немцев есть чувства. Он сказал, что может провести операцию двадцать пятого февраля. Это день рождения его супруги, и он хотел побыть дома, но он готов выйти на работу с утра.

– Подожди! – я подношу ко рту замерзшие руки. – Они что, согласны снизить цену на операцию? У них же было на полмиллиона дороже, чем в Израиле.

– Нет, конечно. Цена остается той же. Деньги нужно перечислить до операции.

Я сажусь на припорошенную снегом скамейку у крыльца. Меня трясет – то ли от холода, то ли от отчаяния.

– А где мы их возьмем, Катя?

Она сердится:

– Ты можешь предложить что-то другое? Я звонила лечащему врачу Артема – он попробует еще поискать клиники, где могут сделать операцию, но он уже и раньше пытался, так что… Я думаю, нужно заключать договор с немцами. Если не получится найти деньги – значит, операции не будет. А может, нам удастся договориться о рассрочке. Или ты предлагаешь сидеть, сложа лапки?

До двадцать пятого февраля еще больше двух недель. У нас уже есть почти миллион четыреста тысяч рублей, и деньги на карточку продолжают поступать. Но мы исчерпали почти все резервы – обзвонили почти всех потенциальных спонсоров нашего региона. И еженедельные поступления на карточку не превышают ста тысяч рублей – более того, имеют тенденцию к сокращению. Думать о том, что нам удастся дополнительно собрать пятьсот тысяч рублей – утопия.

Но Катя права – что-то делать нужно.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Давай заключать договор с немцами.

– А виза? – спохватывается она. – Тебе же тоже нужна шенгенская виза!

Это-то как раз не проблема – у меня есть действующая испанская.