1

– Что заставило вас приехать в Солгу?

Темно-карие глаза Туранской полны – нет, не враждебности, но какого-то неприкрытого и оттого особенно оскорбительного недоверия. Словно с самой первой минуты разговора она вменила себе в задачу поставить меня в положение оправдывающейся. И я, хоть и настраивалась на такой прием и готова была дать достойный отпор своей будущей начальнице, всё-таки в это положение встаю. И начинаю-таки оправдываться («блею», как сказал бы Андрей).

Я почти без запинки произношу заранее составленную и даже записанную на бумажку, сейчас лежащую в моем правом кармане, речь о важности учительского труда, о доброте и милосердии и о том, что не только в больших городах можно стать настоящим педагогом.

Взгляд Туранской не теплеет ни на йоту. А может, она не слушала меня вовсе?

Конечно, речь слишком книжная – это я понимаю и сама. Но нужно же было с чего-то начать?

Больше всего я боялась, что Туранская окажется похожей на Юлию Константиновну, которая учила меня в начальной школе, и которая за один урок привила мне ненависть и к школе вообще и к педагогам в частности. Юлия Константиновна пришла к нам во втором классе, в середине учебного года, когда обожаемая всеми Елена Андреевна вышла замуж и уехала с мужем куда-то то ли в Сибирь, то ли на Дальний Восток (для нас тогда это было одно и то же).

Провинилась я на первом же уроке, на котором Юлии Константиновне вздумалось проверить уровень наших знаний. Нет, с заданием я справилась быстро и даже взялась помочь сидевшему на соседней колонке и спасовавшему перед задачей Никите Рудакову и незаметно передала ему свою тетрадку – на, списывай! Попалась я, когда стала забирать тетрадь обратно – учительница неожиданно возникла перед самой партой и пребольно шлепнула меня указкой по руке. Я заплакала – не столько от боли, сколько от обиды, потому что Юлия Константиновна, не ограничившись физическим наказанием, решила воздействовать на восьмилетнего ребенка еще и морально и до конца урока говорила о том, что некоторые родители совершенно не умеют воспитывать детей, а значит, придется вызвать их в школу и объяснить суть современной системы образования. Одноклассники поглядывали на меня и хихикали. Не хихикал только Никита – он тоже плакал.

В тот день я решила, что ни за что больше в школу не пойду, потому что не представляла себе, как мы с Юлией Константиновной сможем сосуществовать в одном классе. Но проблема решилась так же неожиданно, как и возникла. Вероятно, на ближайшей же перемене в учительской Юлии Константиновне рассказали, что мой отец в современной системе образования тоже кое-что смыслит, потому как является доктором педагогических наук и деканом того самого факультета, на который, как надеялась Юлия Константиновна, сможет поступить ее учившийся в одиннадцатом классе сын. Уже на следующий день она сменила гнев на милость, и с тех пор вплоть до окончания начальной школы я была для нее «умницей» и «дорогушей».

Нет, на Юлию Константиновну Туранская (ура!) ничуть не похожа, но вот ее сомнения в моих педагогических способностях оказываются неприятной неожиданностью.

Я не рассчитывала, что в Солге меня выйдут встречать с хлебом-солью, но надеялась, что диплом магистра произведет на Светлану Антоновну хоть какое-то впечатление. Вряд ли в их затрапезном заведении много педагогов с таким образованием.

Это подтверждает и сама Туранская:

– Я понимаю, что разбрасываться такими кадрами – непозволительная роскошь. Среди нашего коллектива нет ни одного специалиста с ученой степенью. Да я, знаете ли, к стыду своему, до сих пор не понимаю Болонскую систему образования. Мне кажется, советская высшая школа была очень даже неплоха и без всяких там бакалавров и магистров. Впрочем, к вашему диплому у меня, разумеется, нет ни малейших претензий. Среди моих педагогов есть те, которые вовсе не имеют высшего образования. А чему вы удивляетесь? Это не город, сюда потенциальные работники толпами не едут. В здешней общеобразовательной школе рисование преподает учитель русского языка, а иностранный язык до недавнего времени преподавала учительница истории.

Я несколько приободряюсь и даже пытаюсь улыбнуться. Как оказывается, зря.

– Вы поймите, – Светлана Антоновна заглядывает в лежащие перед ней бумаги, – Варвара Кирилловна, я вовсе не сомневаюсь в вашей квалификации. Вы окончили университет с красным дипломом, и это уже о многом говорит. Я только хочу понять, что может заставить молодую симпатичную девушку с дипломом солидного вуза уехать из областного центра в такую глушь?

Я чувствую, что краснею, и сержусь на себя. Вполне предсказуемый вопрос. И чего я так нервничаю? Не поверила женщина в мой благородный порыв. А кто бы так сразу поверил? Значит, нужно повторить всё то, что уже было сказано, только с меньшим пафосом, и прибавить что-нибудь про стремление к самостоятельности.

Но следующий же вопрос Туранской напрочь пресекает мое желание вообще что-либо говорить.

– Плохая компания? Алкоголь? Наркотики? – тоном прокурора вопрошает Светлана Антоновна, и в глазах ее мелькает даже какой-то интерес.

– Что? – я даже не сразу понимаю, о чём она меня спрашивает.

– Варвара Кирилловна, давайте будем откровенны друг с другом. Да, мне нужен педагог, и в отделе образования мне недвусмысленно намекнули, что они советуют принять на работу именно вас. Но мне хотелось бы знать, что за человек поступает под мое руководство. Поймите меня правильно – с одной стороны, я должна буду доверить вам наших ребятишек. С другой стороны, я, так или иначе, несу ответственность за наш педагогический коллектив. Наш детский дом в прошлом учебном году уже столкнулся со столькими проблемами, что, обжегшись на молоке, поневоле начинаешь дуть на воду. Может быть, вы слышали, что раньше в этих стенах мы держали детей до получения ими полного среднего образования, со следующего же учебного года нам ограничивают срок их пребывания здесь начальными классами.

Ее глаза еще больше темнеют, и мне даже кажется, что Туранская не удержится от слез. Но я ошибаюсь.

– Впрочем, вспоминать об этом сейчас ни к чему. Я только хотела вам объяснить, что не смогу принять вас на работу, если мне не будут ясны мотивы вашего поступка. И никакая протекция вам не поможет. Вы можете жаловаться тем людям, которые за Вас хлопотали, сколько угодно, но я умею быть твердой в своих решениях – даже если это чревато разногласиями с начальством. Я умею настоять на своем.

У меня едва не срывается с языка, что после того, как они проиграли сражение с областным министерством образования, эти слова звучат не очень убедительно. Но это – не лучший способ наладить с ней отношения, и я молчу.

На столе у Туранской звонит телефон, но она, даже не удосужившись узнать, кто звонит, поднимает и тут же быстро кладет трубку обратно. Кажется, это у нее в порядке вещей.

– Итак? – прядка волос соскальзывает Туранской на лоб, и она недовольно морщится (наверно, из-за того, что такая мелочь нарушает важность момента) и отводит ее за ухо.

И всё-таки нам приходится отвлечься от разговора – когда распахивается с грохотом дверь, и в кабинет вваливаются два одинаково подстриженных и одетых мальчонки лет пяти. Захлебываясь от возмущения, оба разом принимаются жаловаться.

– Светлана Тоновна, а Степка мне мяч не дает!

– А я сам играю!

– А ты уже сколько играешь? И давеча играл, и сейчас! А я ничуточки не играла! Так нечестно ведь, Светлана Тоновна?

Кажется, один из них – девочка!

В глазах у Туранской прыгает смешинка, но голос по-прежнему строг.

– Степан, ты почему не даешь Арине мяч?

– А она – девчонка, – выдает Степан железный аргумент. – Она в куклы должна играть.

– Не хочу в куклы! – шипит Арина.

– Тихо! – повышает голос Туранская, и ребятишки сразу затихают. – Давайте договоримся так – ты, Степан, сейчас дашь поиграть с мячом Арине. А сам, если захочешь, поиграешь вечером. А еще лучше, если вы будете играть вместе. Разве вы не знаете, что в мяч играют командой?

В кабинет опасливо заглядывает женщина средних лет – худенькая, с собранными в смешной хвостик волосами.

– Извините, Светлана Антоновна, не доглядела я за ними. Только на пять минут на кухню отлучилась, а их уже нет во дворе, а они уже тут.

Туранская ничего не говорит, только сводит брови над переносицей, а женщина принимается оправдываться еще пуще.

– Елизавета Аркадьевна вчера в Котлас уже уехала, а Тоня сегодня занедужила, нам с Зоей приходится со двора в спальню, из спальни на кухню бегать. С утра ни на минутку не присела.

Туранская кивает – дескать, ладно, понимаю, и женщина, схватив ребятишек за руки, выскальзывает за дверь.

– Итак? – возвращается Туранская к нашему разговору.

У меня было время подумать. И есть искушение соврать. Вернее, не соврать, а не сказать правды. Но я глубоко вздыхаю и отвечаю вопросом на вопрос:

– У вас должна была начать работу Валерия Веснянская?

Брови Туранской взмывают вверх. Кажется, именно брови и отвечают за выражение ее эмоций.

– Да, – она отвечает односложно.

– А вы знаете, что с ней произошло?

Туранская откладывает в сторону ручку, которую до того вертела в руках, и чуть подается вперед.

– Да, конечно, я несколько раз была у нее в больнице. Она попала под машину.

Я задерживаю дыхание – как перед погружением в воду. Потом выдыхаю:

– За рулем той машины была я.

В детстве, когда я признавалась в каком-нибудь нехорошем поступке, я всегда закрывала глаза – чтобы не видеть укора на лицах взрослых. Я закрываю их и сейчас – всего на несколько секунд, но закрываю.

– Ого! – Туранская откидывается назад и барабанит по столу пальцами. – Может быть, вы расскажете об этом поподробнее?

– О чем рассказать? – холодно осведомляюсь я. – О том, как она выскочила на дорогу, а я не успела затормозить? Или о том, как она лежала на обочине, а мы пытались вспомнить номер телефона «скорой»? Или о том, что она мне снится каждую ночь?

Туранская наливает в стакан воды из графина и протягивает стакан мне.

– Извините. Я не должна была спрашивать. Но, насколько я понимаю, вашей вины в том происшествии нет. Лера выбежала на дорогу неожиданно, и вы просто не могли ничего сделать. К сожалению, это вполне в ее характере – она чересчур эмоциональна. А уж когда она находится под воздействием алкоголя… Ей нельзя пить ничего крепче кефира. Я помню, когда я впервые увидела ее пьяной. Ей было четырнадцать лет, и кто-то из местных принес в клуб на дискотеку бутылку самогона. Поздно вечером она пришла ко мне в комнату и потребовала провести собрание трудового коллектива – хотела обсудить нашего завхоза, который закупал для детского дома кислое молоко. Она в тот вечер была готова воевать со всеми ветряными мельницами на свете – хорошо, что в Солге таковых не оказалось.

Она совсем по-детски шмыгает носом.

– Извините, мы отвлеклись. Я только хотела сказать, что вы, вроде бы, не должны чувствовать себя виноватой. Может быть, вы уже заметили, что я скептически отношусь к красивым словам и благородным порывам. Они хороши для книг и кинофильмов. А в реальной жизни они обычно прикрывают что-то отнюдь не столь блестящее. Вы не сердитесь, пожалуйста. Только ответьте честно на вопрос – почему вы здесь?

Стакан уже пуст – я даже не заметила, как выпила всю воду. В кабинете прохладно – это я почувствовала сразу, как только вошла. А сейчас я уже дрожу.

– Мы с Валерией учились в одном университете. Мы не были знакомы и никогда до того случая не пересекались. Может быть, мы участвовали в одних и тех же мероприятиях, сидели в одном зале на КВН или «Мисс универа», но ничего не знали друг о друге. И не должны, наверно, были узнать. Параллельные жизни, как сказала моя сестра. Но когда Леру увезли в больницу, мы нашли на обочине ее рюкзак. А там были ее дневник и письма. Я знаю, что читать чужие письма нехорошо, но она была без сознания, и я подумала, что, возможно, найду в ее записях имена тех, кто ей дорог, и кому дорога она, – чтобы сообщить о ее состоянии. Так я узнала о Солге и о вас. И о том, как вы все боролись за старших ребят. И как она хочет Вам помочь.

Я вижу, как слезинка катится во щеке Туранской – вот она капает на блузку и оставляет пятнышко на шелке цвета морской волны.

– Вы говорите – я не должна чувствовать себя виноватой. Но у чувства вины нет рациональной основы – я это поняла совсем недавно. Я даже обращалась к психологу, и он тоже пытался меня убедить, что есть и другие пути для того, чтобы избавиться от этого чувства. Отнести передачку в больницу, достать необходимое Лере лекарство – словом, сделать что-то полезное и двигаться дальше – по своей прямой. Но операцию ей сделали в тот же день, и, по словам врачей, никаких дополнительных лекарств ей не нужно. Нужно только ждать. А она мне ночами снится – каждый раз разная. Я ведь не знаю, какая она на самом деле. Я даже фотографии ее не видела. А там, на дороге, после аварии…, – я сглатываю слюну и замолкаю.

Я не хочу ничего объяснять. Если она не поняла, то и не поймет, что бы я ей ни говорила.

На улице идет дождь. Он барабанит по оконному стеклу, прорывается в кабинет через неплотно прикрытую форточку, забрызгивает лежащие на подоконнике тетрадки.

– Я покажу Вам ее фотографии. Если вы, конечно, не передумаете у нас работать. Я, наверно, напугала Вас – простите. Но я сразу хочу вас предупредить – у нас тут нелегко. Банальных слов про то, что у каждого ребенка свой характер, я говорить не буду. Но эти дети другие – не такие, как домашние. Многие из них еще слишком маленькие, чтобы понимать, что их бросили, но мне кажется, они чувствуют это. И расплачиваются за чужие ошибки. У многих из них родители – алкоголики, и они, когда еще жили в семьях, знавали и побои, и голод, и холод. С ними даже опытным педагогам непросто. К этому трудно привыкнуть. И я не знаю, нужно ли вам привыкать. Вы очень порадовали меня, Варвара Кирилловна. Да, да, не удивляйтесь. Приятно осознавать, что у молодежи, которую сейчас ругают все, кому не лень, еще обнаруживаются такие черты, как порядочность и умение сострадать. А, кроме того, ваше появление позволяет решить стоящую передо мной дилемму. С тех самых пор, как Лера решила стать педагогом и поступила в университет, я хотела, чтобы она работала именно у нас. Ей нужно было только получить диплом. А после аварии стало ясно, что она не сможет приступить к работе первого сентября. И нам приходится искать другого педагога. Но врачи говорят, что Лера может прийти в себя в любой момент. Как я смогу ей сказать, что ее место уже занято? Она мечтала здесь работать с детства. С другой стороны, не могу же я приглашать нового человека на временную работу? Предлагать кому-то перебираться в деревню всего на несколько месяцев – слишком жестоко. Это совсем другой уклад жизни. Неблагоустроенное жилье, транспортные проблемы, скудный досуг. Человек только-только войдет в это русло, привыкнет к коллегам, к воспитанникам, а я вынуждена буду сказать ему – спасибо за работу, до свидания? К тому же юридических оснований, чтобы расторгнуть с ним договор, у меня не будет. И тут появляетесь вы! И приезжаете именно потому, что Лера пока приехать не может. Не поверите, но у меня будто камень с души упал. А вы и оглянуться не успеете, как погрузитесь в наши заботы и думать об аварии вам будет некогда. А если Лера вернется…, – она спотыкается на слове, – то есть, я хотела сказать, когда Лера вернется, вы сможете уехать в город с чувством выполненного долга, как бы банально это ни звучало. Впрочем, совсем я вас заболтала. Пойдемте, я вам вашу комнату покажу.