4

Просыпаюсь я по городским меркам рано – еще нет и восьми часов. Но детский дом уже вовсю гудит – за большим бревенчатым зданием, которое вчера Зоя обозначила как баню, жужжит электропила, а под самыми нашими окнами кудахчет мотор грузовой «газели». Между этими механическими звуками слышны и человеческие голоса – грузчика и поварихи. О том, что это повариха, я догадываюсь по чепцу и халату. Она раздает указания грузчику и водителю и энергично размахивает руками. Халат, кстати, у нее отнюдь не белоснежный.

Я надеваю платье с отложным воротничком, туфли без каблуков (хотя одни на шпильках я все-таки в Солгу привезла), набрасываю на плечи куртку и выхожу на крыльцо.

Ночью шел дождь, и я не решаюсь прогуляться по тропинке – так и стою на ступеньках, ежась от утренней прохлады. Даже руки засовываю в карман. Да, вот такое у нас на севере лето.

В кармане нащупываю хрустящий пакетик с сухариками. Вообще-то я сухарики не люблю, но Зоя угостила, и отказаться было неудобно.

Мальчишку – конопатого, с оттопыренными ушами – я замечаю только тогда, когда он едва не наступает мне на ногу. Одежда на нем не новая, но добротная и чистая.

– Привет! – говорю я, чуть подаваясь назад.

Он не отвечает. Может быть, им нельзя разговаривать с незнакомыми?

– Меня Варвара Кирилловна зовут. А тебя?

Он по-прежнему молчит, только буравит взглядом яркий пакетик в моей руке.

Не знаю, можно ли маленьким детям есть сухарики со вкусом сыра, но думаю, что от нескольких штук несварения желудка у него не будет. Да и не совсем он маленький.

Я открываю пакет и щедро сыплю сухарики в протянутые ладошки.

Он тут же засовывает один в рот, и его конопатая физиономия расплывается от удовольствия.

– Вкусно? – спрашиваю я.

Он опять не отвечает, но хотя бы кивает головой. А сам не отводит взгляд от открытой пачки.

– Еще хочешь? – удивляюсь я. – Ты же эти еще не съел. К тому же, много сухариков есть нельзя. Да и аппетит перед завтраком испортишь. Ты же не завтракал еще, правда?

Мне кажется странным, что ребенок гуляет еще до завтрака. Наверно, для прогулок есть специальное время. Может быть, он вышел без разрешения?

Я не успеваю подумать над этим вопросом – рядом с мальчишкой оказывается целая стайка ребятишек примерно того же возраста – лет пяти-шести. Нет, они не хотят со мной познакомиться – они хотят сухариков. Я уже жалею, что вообще достала пачку из кармана.

Я кладу на каждую ладошку по несколько штук, стараясь, чтобы хватило всем. Они суетятся, толкаются, шумят – как чайки, которым бросаешь хлеб. Я высыпаю остатки крошек в чью-то руку и показываю – всё, пачка пуста. Но они не отступают – им хочется еще. Вот кто-то вырывает у меня пачку, кто-то хватает за руку (думают, я что-то утаила от них?), кто-то лезет в карман. Особо наглого я шлепаю по руке, но вместо этой руки за карман хватается другая. Я замечаю жирные пятна на своем светлом отутюженном платье.

Наверно, если бы у меня была с собой сумка, они разорвали бы ее в клочья. Я никогда еще не чувствовала себя такой дурой. Какой из меня воспитатель?

Они исчезают также внезапно, как появились. Молниеносно реагируют на скрип дверей. Только зеленовато-серебристая пачка из-под сухариков валяется на ступеньках крыльца.

Стоящая в дверях женщина – высокая, тощая, с копной неестественно вьющихся светлых волос (Швабра?) – одаривает меня неприветливым взглядом.

– У нас здесь принято выбрасывать мусор в урну, – сообщает она и возвращается в дом.

Я поспешно подбираю упаковку.