Глава 19

Густые сумерки затопили капище, укрывая притихший лес. Ритуальный костёр яростно подбрасывал золотые искры в чернеющее небо, выхватывая из темноты вытянувшиеся лица деревенских. Горячий смоляной дух мешался с ароматами диких трав. Мира стояла, чуть дыша, не в силах поверить в то, что у них получилось. Серебристая вязь на запястье хоть и немного зудела, но ещё окутывала ровным тёплом, даря странное чувство защищённости. Сердце всё ещё колотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди. «Наверное, это от того, что проклятья больше нет, и парный узор теперь красуется на человеческой руке, а не под волчьей шкурой». Один из старейшин, грузный дед с окладистой седой бородой, что ближе всех стоял к алтарю и первым углядел, что она уже не свободна, пристально вгляделся в суровое лицо Лютобора. Старик медленно шагнул вперёд, прищурился и махнул рукой: — А я тебя знаю! — прошамкал он, указывая на мужа Мирославы заскорузлым пальцем. — Не ты ли Гордею Пантелеичу свои земли рядом с торговым трактом продал? Лютобор, всё ещё тяжело дыша после болезненного превращения, расправил могучие плечи. Каждая мышца под его простой рубахой напряглась. — Не продал! Подлостью Гордей ими завладел. Его рокочущий голос заставил толпу испуганно притихнуть. Видя, что его слушают, Лютобор продолжил: — Много раз он уговаривал меня продать участок за гроши, да только я не уступал. Тогда злодей ведьму подговорил проклятье на меня навести, в дикого зверя превратить. А чтобы я колдовку переубедить не смог, руками прихвостня своего… Муж резко вскинул руку и указал прямо на дядьку. Родственник к этому моменту уже согнулся в три погибели и тихонько пытался улизнуть, смешиваясь с толпой. — … руками Нечая убил её! — припечатал бывший волк. Деревенские мужики среагировали мгновенно — Васька-рыбак и ещё трое крепких лапотников выросли на пути дядюшки крепкой стеной. Гордеев помощничек вмиг сдулся. Акулина, сообразив, куда ветер дует, тоненько заголосила: — Ой, чё делается!.. — Вы своими глазами видели, — продолжал Лютобор, крепко взяв Миру за руку, и это прикосновение пробежалось по телу будоражащей волной, — как только жена моя, Мирослава, вещицу с шеи этого лиходея в огне сожгла, я принял свой истинный облик. Чары пали! Гордей, всё ещё распластанный на сухой земле у алтаря и придавленный тяжёлым сапогом, истошно заверещал: — Поклёп! Наговоры! Не слушайте его, люди добрые, я человек честный! У меня всё по совести! Мира не выдержала. Ярость, три дня копившаяся в груди, требовала выхода. Она решительно вышла из-за широкой спины мужа. — Этот честный человек, — звонко, так, что в ушах зазвенело, выкрикнула девица, — подлый душегуб! Он родителей моих убил! Не сами они в зимнем лесу замёрзли, заблудившись. Им помогли! Она почти кричала. — А всё потому, что мой батюшка ни в какую не соглашался за этого злыдня старого меня отдавать! По капищу прокатился взволнованный ропот. Деревенские зашумели, замахали руками. Нечай поражённо уставился на своего хозяина. Похоже, к смерти брата он отношения не имел. Люди переглядывались, не решаясь заговорить первыми. — Твоя правда, девка! — выкрикнул кто-то. — Гордей страсть как хотел, чтоб жена его княжьих кровей была! Староста вышел из толпы. Лицо его было суровым. Прежде чем он объявил своё решение, Лютобор успел обратиться к деревенским, громогласно спросив: — Разве вас этот лиходей ни разу не обманывал? Разве не ссужал деньгами, а потом за такую «милость» не оставлял без последних портков? Есть тут хоть кто-то, кто ничем ему не обязан и уже сто раз пожалел, что связался⁈ На поляне воцарилась густая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Мира затаила дыхание. И вдруг хромой волхв вышел из-за алтаря и, помявшись всего мгновение, решительно выступил вперёд. Тяжело вздохнул, словно окончательно решаясь на что-то. Обращался он к Лютобору, но и на девицу осторожно поглядывал: — Твоя правда, сынок! Обирал нас Гордей, до нитки обирал! Двадцать лет я ему выплачивать должен за то, что люди его мне избу после пожара срубили! «Пожалуй, прощу ему эти три монеты, — усмехнулась про себя Мирослава, и губы её сами собой дрогнули. — Раз хитрец первым решил страх пересилить и нас поддержать». Слова волхва словно прорвали плотину. Из толпы одно за другим полетели признания: — С меня за корову три шкуры содрал! — У меня овин за долги захапал! Дышать совсем не даёт, со всех сторон обложил, упырь! — Да вздёрнуть его тут на первой же берёзе! — рявкнул Васька-рыбак. — Нет в нашем лесу такой берёзы, чтоб такого хряка выдержала! — отозвался дед Мефодий. Гордей на земле извивался, брызжа слюной: — Ах вы, твари неблагодарные! Свинячьи последыши! Мало я с вас драл! Ну ничего, у меня управа на всех найдётся! Староста высоко вскинул руки, призывая всех к тишине: — Тихо! Обвинения сурьёзные, и коль их так много, Гордея до утра в подпол мой запереть да часовых оставить! Людей его допросим, а поутру отправим всех виноватых под охраной к княжьему наместнику, пущай он над ними суд вершит. Думаю, за такие заслуги недолго извергу матушку-землю топтать осталось. Глава общины обернулся к замершим Лютобору и Мире, и взгляд его потеплел: — Земли свои, сынок, ты хоть сейчас назад забирай, твои они. И коль Мирослава теперь твоя законная жена, то и её имуществом ты отныне распоряжаться вправе. Лютобор лишь молча кивнул, но в глазах его вспыхнуло облегчение. Толпа одобрительно зашумела, а Васька-рыбак с мужиками тем временем с улюлюканьем вытолкнули к старосте бледного Нечая. Следом лезла Акулина. Размахивая кулаками, тётка упорно лезла в драку с соседом. Она больше не стенала — так по матушке всех вокруг обкладывала, что, пожалуй, её заковыристым ругательствам любой сапожник позавидовал бы. — Этого куда? — спросил Васька, безжалостно отпихивая Акулину локтем. — И Нечая в подпол, — махнул рукой староста. — Только порознь их рассадите, чтоб сговора не учинили. — А бабу его? — подал голос один из мужиков. — А я-то в чём виноватая⁈ — заверещала тётка, размахивая руками, словно мельница. — Я Мирку кормила, поила, в обноски, то есть в обновки её одевала! Тут показалась Глафира. — А тебя, Акулина, за то, что сироту гнобила да мужику своему чужое наследство разбазаривать помогала! Благодетельница! Свинарка обернулась к Мире, и её суровое лицо вдруг сморщилось. В глазах блеснули слёзы: — Ты прости меня, Мира, за трусость мою… Не могла я тебя защитить от дяди твоего. За себя дюже боялась, думала, и меня со двора погонит, а куда ж мне было податься, коли я своего ничего не имею? Мира шагнула к ней и мягко коснулась натруженной руки: — Не мне одной тяжело пришлось, Глафира. Нет твоей вины в том, что новые хозяева поскудными оказались. Теперь всё иначе будет. Свинарка торопливо утёрла глаза рукавом.* * * Выкрикивающего угрозы Гордея, тихого Нечая и матерящуюся Акулину потащили прочь с поляны. На капище сразу воздух стал чище. — Эй, люди добрые! — вдруг гаркнул дед Мефодий, хитро прищурив левый глаз. — Гордейка-то для свадьбы столы у деревни накрыл, бочки с медовухой выкатил! Неужто дадим добру пропасть? Отпразднуем свадебку Мирославы да Лютобора? Народ взревел от восторга. Мужики и бабы, шумно переговариваясь, весёлой гурьбой повалили по тропинке обратно в деревню. Шум голосов постепенно растворялся среди деревьев. Капище опустело. Костёр догорал, обдавая Миру с Лютобором мягким таинственным светом. Девица повернулась к мужу и вдруг замялась. Щёки залил горящий румянец. «А теперь что? — подумалось с какой-то щемящей тоской. — Друг другу мы помогли, а дальше как?» Она посмотрела на Лютобора. Большой, статный, надёжный… Зелёные глаза глядели так ласково, что начинала кружиться голова. Он медленно подошёл ближе и осторожно притянул её за талию. — Вот и кончились наши беды, Мирушка… — тихо, обжигая её слух своим голосом, прошептал Лютобор. — Ничего на свете не желаю так сильно, как стать тебе настоящим мужем. Полюбилась ты мне крепко. Мира шумно выдохнула, острый язык к нёбу прилип. Поняла она вдруг отчётливо, что он ей тоже люб. Робость свою подавив, закинула руки на мужнину шею, утопая в запахе лесной грозы, и прошептала: — Я и не против… Давно уже не против. Лютобор наклонился и нежно накрыл её губы поцелуем. Вкус мёда и дикой мяты закружил Миру так, что земля из-под ног ушла. Она сама не заметила, как прижалась к нему крепче. Всё вокруг будто исчезло — капище, костёр, деревня. Остался только он и его тёплые руки на её талии. И вдруг стало удивительно спокойно. Будто Мира наконец добралась домой после очень долгой дороги. Лишь деревянные идолы пустыми глазницами взирали на двух людей, что чередою случайностей и расставленных для других ловушек обрели друг друга. Оторвавшись от губ жены, Лютобор ласково улыбнулся: — Ну что, Мирушка? На пир пойдём или хочешь в отчий дом вернуться, который теперь целиком тебе принадлежит? Девица задорно прищурилась, поправляя выбившуюся из косы прядь. — Давай хоть одним глазом посмотрим, как дед Мефодий будет уничтожать лучшую медовуху Гордея. В этом он большой мастак. А уж потом… потом и сбежать ото всех можно. В наш дом.КОНЕЦ