Полина

Внутри жилище Тимофеевны вообще ничем не напоминало то, что себе рисовала в голове Полина. Просторная веранда, налево приоткрытая дверь в кладовку, виднеется стол, а на нем стопка коричневых бумажных пакетиков и медная ложка наподобие тех, что в супермаркетах лежат в лотках с замороженными ягодами, продающимися на развес, только маленькая. На самой Тимофеевне был белый фартук и нарукавники — видимо, они оторвали ее от фасовки трав.

Хозяйка открыла тяжелую дверь, ведущую в дом, вошла первой, на ходу бормоча что-то под нос. Дарья ободряюще кивнула замешкавшейся на пороге Полине:

— Вы не бойтесь, это она больше для вида… вообще-то Тимофеевна тетка добрая, помогает всем и денег не берет. А за травами к ней и из города приезжают.

Они вошли в светлую просторную комнату с тремя большими окнами, занавешенными тюлем, хорошо пропускавшим свет с улицы. Мебель в доме тоже была довольно современная, а техника новая и не из дешевых.

— Проходите, раз пришли, — усаживаясь за большой круглый стол посреди комнаты, пригласила Тимофеевна. — Тебя как звать-то? — обратилась она к Каргополовой, и та вынула удостоверение:

— Полиной меня зовут. Я следователь.

Тимофеевна всплеснула руками:

— Ну, выходит, дождалась я! Теперь душа успокоится, расскажу тебе все, а то перед смертью такой грех хранить уже сил нет.

— Перед какой смертью, ты что мелешь-то, Тимофеевна? — возмутилась Дарья. — Ты, если уж честно, и не болеешь-то ничем из того, на что ровесники твои жалуются! Помирать она собралась!

— Ты, Дашка, не дребезжи тут, — спокойно отозвалась Тимофеевна. — Это вы не знаете, когда смерть за вами придет, а я чую. И не мешай-ка нам говорить, поди вон лучше травки по пакетам разложи, знаешь, поди, как делается. В тазу там сбор стоит, в чуланке.

Дарья послушно встала и вышла, плотно закрыв за собой тяжелую дверь, а Тимофеевна, сложив на столешнице руки, вдруг уставилась в лицо Полины внимательным взглядом, та даже поежилась.

— А ты не бойся меня, девка, — все так же спокойно произнесла Тимофеевна. — Я плохого сроду никому не пожелала и не сделала, грех это. А зато вот всю жизнь рядом с грехом прожила и сказать о том никому не могла.

— Почему?

— Не слушали. О некоторых людях правду знать никто не хочет, потому что себе дороже такая правда обходится. Не побоишься?

Она посмотрела на Полину испытующе, и Каргополова кивнула:

— Нет, не испугаюсь. Я хотела с вами о Санниковых поговорить, о том, что у них за пожар случился, как вышло, что глава семьи сгорел, даже помочь не успели.

— А он не сам сгорел, — сказала Тимофеевна. — Сынки его в том сарае закрыли и подпалили, а Анна видела все и с ума сошла от этого. Шутка ли — дети отца живьем спалили…

Полина почувствовала, как по спине пробежал холодок от ужаса. Действительно, от такого можно сойти с ума…

— Но Витька, если уж по правде, сам виноват был. Он же сыновей-то не просто бил смертным боем, он над ними издевался. И сарай этот вроде как в наказание ему, как ответ на то, что он с детьми делал. Сашку-то он в том сарае запирал за провинности, да не просто запирал, а привязывал, как собаку бешеную. По два дня, бывало, пацан сидел там на воде и хлебе. Витька с работы приедет, кусок хлеба швырнет ему, да еще с таким прицелом, чтобы Сашка еле-еле дотянуться до него мог. — Тимофеевна перевела дыхание. — Юрка, бывало, прокрадется, пока мать не видит, притащит старшему, что со стола спереть смог… с трех лет уже так делал, соображал. Ну а когда Сашка вырос да уехал, тут уж Юркин черед настал в сарае том сидеть, и вот ему-то уж помочь некому было.

— А… мать? — еле выдохнула Полина.

— А что — мать? Та считала, что отец прав, знает, как надо мужика растить, чтобы дурь в голове не заводилась. А лет в одиннадцать, кажется, Юрка попытался из дома сбежать. Взял велосипед и поехал, ну, его на перекрестке грузовик и сбил. Хорошо, не насмерть, только переломало всего. В больнице лежал долго, думали, что вообще дурачком останется, но повезло. Анна тогда ко мне прибегала, все просила, чтоб я сбор от болей сделала, Юрка очень головой мучился, ночами напролет кричал. Но ведь и это Витьку не остановило… Пока Юрка болел, он его, конечно, не трогал, а чуть на ноги встал — и снова началось.

— Ужас какой… — поежилась Полина. — И что же — никто об этом не знал?

— Почему? Все знали. Но я же тебе сказала — есть люди, правду о которых знать себе дороже. Вот Санниковы из таких. А пять лет назад, аккурат перед пожаром этим, услышала я разговор между Юркой и Анной… ты не подумай, не подслушивала — картошку на огороде обрабатывала, а они, видно, у забора в маленьком огороде разговаривали, меня не видели, у них там вишни густо насажены, прямо как вторая изгородь. Так вот, Анна тогда Юрке выговаривала — мол, допрыгаешься, отец тебя либо сам прибьет, либо в полицию сходит, они помогут. А Юрка отвечает — я не абы кого прибил, а ворюгу, который свое добро нажил тем, что других обирал. Анна ему — не тебе судить, кто как наживал, а он ей — и батя наш такой же, люди зря говорить не станут.

— А вы не поняли, о чем именно речь шла?

— Как не понять? Как раз незадолго до этого в соседнем поселке убили и ограбили главу поселкового совета, а был это Витьки Санникова первый дружок и напарник по приватизации комбината. Жил как царь — денег немерено, дом как дворец… они ж с Витькой здорово всех надули тогда с приватизацией этой. Ну вот я думаю, что Юрка этого Мишку-то и приговорил ради денег. Он ведь уже тогда уехал со Светкой Котельниковой отсюда, видно, жить на что-то нужно было, а работать-то не очень хотелось. А еще сдается мне, что и мужа Светкиного, Сережку, тоже инвалидом-то Юрка сделал. Он на Светке жениться хотел, а она боялась уйти, да и дочка у нее была… Сережка бы развод ей не дал, ну, думаю, Юрка и решил по-своему.

У Полины голова пошла кругом. Милый аккуратный поселок больше не казался ей таковым, словно в каждом доме тут скрывались какие-то ужасные тайны. Захотелось убраться отсюда как можно скорее.

— И что же, Сергей никому об этом не сказал?

— А кто его спрашивал? Юрка со Светкой уехали, а спустя время явился Сашка Санников, три дня пил с начальником полиции нашей… потом начальник в новый дом въехал, вот и все разговоры. Дела-то как и не было никакого. Серегу за счет комбината в дом инвалидов пристроили, и все. И в тот раз, когда сарай загорелся, Сашка приехал спустя пару дней после Юрки, видно, тот его вызвал после разговора с матерью. И вот этими самыми глазами я видела, как Сашка с Витькой в сарай заходили, а вышел спустя время уже только Сашка. И сарай этот вспыхнул как спичка, занялся с четырех сторон сразу, изнутри и снаружи, во как. Ну, Сашка для вида с ведром побегал, люди подключились, но какое там… до головешек все сгорело.

— И Виктор Санников сгорел заживо, выходит? И никто криков не слышал?

— А теперь поди знай, как было — живой горел или, может, уже мертвый, — ответила Тимофеевна, разглаживая ладонью вышитую скатерть. — Но криков не слышал никто, тут твоя правда. Но знаешь, что самое странное? Что и Мишка Воронкин тоже в доме своем сгорел.

— И виновных, конечно, не нашли тоже?

— Конечно, не нашли. Начальник-то полиции у нас один на район, — многозначительно произнесла Тимофеевна, и Полина понимающе кивнула:

— Правы вы были… о некоторых людях лучше не знать ничего вообще…

— Ну вот, девка, рассказала я тебе все, сняла камень с души, — подытожила Тимофеевна, поднимаясь и давая понять, что визит подошел к концу. — Если что подписать надо будет — подпишу, не волнуйся, мне уже бояться некого, все одно скоро туда. — Она указала пальцем наверх. — Но если ты кого-то из этих мерзавцев накажешь, буду за тобой оттуда приглядывать. Эй, Дашка, ты там закончила? — громко спросила Тимофеевна. — Так забирай гостью, у меня еще дела есть!