Полина

Телефонный звонок застал ее на пороге кабинета — Полина уже собиралась в СИЗО на допрос Котельниковой-старшей.

— Да, слушаю, Каргополова. — Прижимая трубку к уху, она пыталась вынуть ключ из замка.

— Полина Дмитриевна? — раздался женский голос. — Это Анфиса Леонидовна Жихарева, психиатр из Москвы. Я провожу освидетельствование Санникова Юрия Викторовича, мне необходимо поговорить с вами…

Полина, прижав плечом трубку к уху, пыталась не уронить зажатую под рукой папку с делом, которую нужно было завезти в архив, а заодно старалась справиться с ключом, который намертво застрял в замке и не желал ни поворачиваться, ни вытаскиваться.

— Анфиса Леонидовна, если разговор не срочный, не могла бы я вам перезвонить? Меня машина ждет…

— Я буквально на минуту. Санников готов к этапированию обратно, в Хмелевск. Сегодня я закончу все формальности, и вы сможете его забрать для дальнейших следственных действий.

— То есть…

— Я не могу вводить вас в курс дела подробно, но скажу, что экспертиза готова, вы можете продолжать работать с ним. И думаю, это нужно сделать как можно скорее, потому что он готов давать показания. У меня все, — сказала женщина, и Полина почему-то почувствовала тревогу, но вслух произнесла:

— Большое вам спасибо, Анфиса Леонидовна.

— Не за что. Это моя работа. Всего доброго. И… удачи вам.

У Полины от этого звонка осталось странное ощущение — как будто психиатр хотела сказать что-то еще, но она своим резким тоном в начале разговора не дала возможности сделать это. Но рассуждать об этом сейчас ей действительно было некогда — предстоял очередной, наверняка бесполезный, визит в СИЗО, где Светлана Котельникова, уперев взгляд в стену над головой Полины, будет молчать и вздыхать, считая про себя минуты до вывода из допросной.

Полина никак не могла нащупать линию поведения, характер у этой миниатюрной женщины оказался твердым, а сила воли железной. Ее подельники, включая дочь, валили на нее абсолютно все, а Светлана не произносила ни слова, четко придерживаясь занятой в первый же раз позиции — «я не буду свидетельствовать против себя». И никакие попытки Полины развести ее хотя бы на нейтральный разговор к успеху не приводили.

Двигунов только плечами пожимал, когда Полина начинала разговоры с ним на эту тему:

— Ну, слушайте… был бы мужик, можно было бы слегка… ну, скажем так, надавить физически. А вот что с бабой делать — не знаю, у них башка иначе устроена. Вы следователь, вы и думайте. Может, на материнских чувствах поиграть?

— А толку? Дочь такие подробности вываливает — меня потом тошнит до самого дома, — скривилась Полина, вспомнив нахальное лицо Миланы Котельниковой, абсолютно без всякого раскаяния говорившей о своей связи с Юрием Санниковым. — Ну, ладно — Светлана с Юрием женаты официально не были, но ведь он эту Милану воспитывал с семи лет! Как вообще такое возможно, чтобы потом она к нему в кровать залезла?

— Может, это он к ней залез? Так ведь чаще всего и бывает.

— Бывает, да не в этом случае, — вздохнула Полина. — Сама мне так и выдала на первом допросе — я его с пятого класса любила, ждала, пока четырнадцать исполнится, два года потом от матери прятались, пока сама ей не рассказала, устала мужика делить. И мол, даже хорошо, что мать посадят, чтобы не мешала ей с Юрием жить. Говорю — так и тебя, милочка, тоже ведь на зону отправят, а она — да и пусть, отсижу, выйду и буду Юру ждать, поженимся на зоне, он освободится, и уедем.

— Тварь какая… — пробормотал Двигунов. — Я эту Светлану прямо зауважал — знать такое и все равно никого не сдать. Я бы этому сожителю вломил сразу же, чтоб думал весь срок…

— Она его любит, похоже. — Эта мысль посетила Полину почти сразу, как Котельникова отказалась говорить с ней о чем бы то ни было. — Любит и не хочет, чтобы его посадили. Я ведь ей показания остальных членов их шайки предъявила — сдают, говорю, вас подельники, Светлана Михайловна, паровозом пойдете. Она все прочитала — и ни один мускул в лице не дрогнул. Как будто не удивилась даже. Железная баба, хоть с виду и не скажешь.

Этот разговор снова вспомнился Полине сейчас, когда она, сидя на заднем сиденье служебной машины, просматривала материалы. Все участники банды хором указывали на Светлану как на организатора, рассказывали, что это она разрабатывала планы всех нападений, что она вовлекла их всех в свою преступную деятельность — в общем, как могли топили Котельникову и выгораживали себя.

В деле пока не было показаний Санникова, и сегодняшний телефонный звонок почему-то склонял Полину к мысли, что Юрий сможет рассказать что-то другое, что на самом деле Светлана была в банде на вторых ролях, потому что очень уж не вязались в представлениях Каргополовой внешность подозреваемой и размах и жестокость, с которыми были совершены все преступления.

Котельникова сегодня выглядела какой-то уставшей, и Полина поинтересовалась, не нужен ли той врач.

— Зачем? — безучастным тоном спросила Светлана.

— Вы хорошо себя чувствуете, жалоб нет?

— Нет.

— Светлана Михайловна, на днях Юрия Санникова этапируют из института Сербского обратно в Хмелевск, и от его показаний будет многое зависеть и для вас в том числе. Не хотите мне ничего сказать до того, как я начну работу с вашим гражданским супругом? — спросила Полина, открывая папку с протоколом допроса.

Светлана смотрела мимо нее точно так же, как делала все время до этого — каждый день, каждый допрос.

— Вам совершенно безразлично, что с вами будет дальше? А если Санников, как остальные, выставит вас организатором?

— Это его дело, — все так же безучастно проговорила Светлана, не сводя взгляда со стены.

— Откуда у вас такое равнодушие к собственной судьбе и жизни?

— У меня не было жизни, — вдруг сказала Котельникова. — Понимаете, никогда не было никакой жизни. Как жила, так, видно, и умру — никем.

— Ну, отчего же? — возразила Полина, пытаясь понять, была ли это попытка Светланы начать давать показания или просто очередная ничего не значащая фраза, чтобы снова тянуть время. — Вы были женой, матерью, работали, что-то делали. А умрете организатором серии жестоких убийств и ограблений.

— На могильной плите этого не напишут.

— А запомнят именно так.

Светлана вдруг посмотрела Полине прямо в лицо:

— А вот лично вам есть дело до того, какой вас запомнят? Вам не будет все равно после смерти? Или вы тоже верите, что есть какой-то загробный мир?

— Я об этом не задумываюсь. Но если он есть, там наверняка тоже не жалуют убийц.

— Ну, так и какая мне тогда разница? — усмехнулась Котельникова. — Что здесь в аду жила, что там буду.

— Сергей бил вас? — спросила Полина, внимательно наблюдая за реакцией, и поняла, что попала в болевую точку — Светлана как-то съежилась, сделалась меньше ростом, в глазах плеснулся испуг.

— При чем… при чем тут… он вообще… — забормотала она, сжимая пальцы одной руки в ладони другой.

— Значит, показания вашей подруги Дарьи Васиной читать не хотите? — Полина вынула лист и показала Светлане. — Она утверждает, что ваш муж Сергей Котельников регулярно избивал вас и наносил травмы, которые вы скрывали от всех, кроме нее, потому что она ваша подруга и фельдшер.

— Она врет, — еще не совсем овладев собой, но уже сумев немного справиться с эмоциями, сказала Светлана. — Никто меня не бил. Сергей был хороший отец и… хороший муж.

— Почему «был»? Насколько я знаю, он жив, более того, сегодня у меня будут и его показания тоже, — заметила Полина, убирая листок обратно.

Это сообщение застало Светлану врасплох, она ощутимо занервничала, часто заморгала глазами, задышала глубоко.

— Вы ведь уверены, что это ваш сожитель Санников избил его тогда? — тихо спросила Полина. — Вы знаете это, вы в этом совершенно точно убеждены, просто вам легче отогнать от себя эту мысль, потому что Санникова вы любите, а Котельникова всю жизнь боялись. И когда Котельников оказался на больничной койке, вы поняли, чьих рук это дело. Но вы уже любили Санникова, и его поступок показался вам чем-то из разряда рыцарских, да? Он вас защитил — как смог.

— Можно мне в камеру? — деревянным голосом произнесла Светлана. — У меня болит голова.

— Может, все-таки врача?

— Нет. Просто в камеру.

— Конвой, выводите, — сдалась Полина, нажав кнопку под столешницей.

Когда Котельникову увели, Полина подперла кулаком щеку и уставилась на табурет, с которого только что поднялась Светлана.

«Муж ее действительно бил, — думала она, вспоминая, каким затравленным сделался взгляд женщины при одном только упоминании имени мужа. — И я, похоже, права, это действительно Санников избил его. Он тогда был молод, влюблен, совершенно безрассуден в этой влюбленности. Он считал своим долгом спасти принцессу от дракона — и спас как умел, так, как подсказали еще, по сути, совсем детские мозги. И сбежали они потому, что боялись разоблачения. Сергей, придя в себя окончательно, наверняка бы рассказал, кто его избил. Да, скорее всего, он так и сделал, а Александр Санников через своих дружков в полиции все это замял, определил Сергея на полный пансион в дом инвалидов, оплачивает его пребывание там из денег комбината, вот и все. Хорошо, если Двигунов сумеет вытрясти из него хоть что-то, это пойдет в минус Санникову. Я смогу даже с этих показаний начать допрос, посмотреть, что будет говорить, как оправдываться».

Впервые за все время службы Полина поймала себя на том, что испытывает жалость к подследственной. Светлана была не первой женщиной, с которой ей пришлось работать, бывали дамы и с более богатой биографией, но почему-то именно Светлану ей стало жаль. Возможно, причиной была дочь Котельниковой и ее откровенные и совершенно бесстыдные, лишенные сожалений откровения о себе и отчиме. Возможно, к этому добавился рассказ Дарьи Васиной о жизни в детдоме и после него. Но подобное чувство Полина испытывала впервые и очень не хотела, чтобы оно стало причиной предвзятости.