Глава 4

Алессандро Абьери

Комната медленно погружалась в темноту. Ждать дольше было нельзя.

Он решительно подошел к украшенной росписью стене, коснулся одного из нарисованных розовых бутонов, и шагнул в раздвинувшееся пространство. В грудь ударил тяжелый спертый воздух. Алессандро невольно поморщился. Затхлая сырость тайника каждый раз выводила его из себя. Пыль… Пыль и запустение — две вещи, которые он не выносил, но от которых никак не мог избавиться. Вернее, не мог до последнего времени. Сейчас, когда в его комнатах убиралась Алессия, пыли стало гораздо меньше. Наверное, именно поэтому он не смог удержаться от прихоти взять служанку с собой в Адую.

Алессандро усмехнулся. Разумеется, это был всего лишь предлог. На самом деле он никак не мог утолить возникший интерес, и чем чаще видел чужестранку, тем больше вопросов теснилось в голове. И новая привычка сложилась — начинать день с загадочного янтарного взгляда.

В воздухе заискрило, и он отвлекся от размышлений. Висков коснулся холод невидимого барьера. Магическая проверка. Ледяная волна прошлась по телу, удостоверилась в том, что вошедший имеет право находиться в святилище, и растворилась, подпустив его к закопченному, выщербленному от времени жертвеннику.

— Эсценто, — прозвучавшее заклинание заставило вспыхнуть стоящие на алтаре свечи. Их пламя отразилось в зеркальных осколках боковых ниш и впиталось в стекло, обнажая ожившую тьму Нижнего мира. Гумер, неотступной тенью сопровождающий каждый его шаг, мгновенно оказался рядом. Сейчас, без непосвященных «зрителей», псу не было нужды скрывать свой истинный облик, и крупное тело явственно овевал губительный черный туман. Години как-то предположил, что этот туман может быть опасен для тех, кто постоянно находится рядом с его носителем, но Алессандро не хотел в это верить. Доказательств маг так и не нашел. А смерть Марио… Нет, в ней не было ничего сверхъестественного, Марко проверил. Друг не стал бы его обманывать.

Абьери положил на подставку книгу заклинаний и обвел взглядом небольшую комнату. Темные стены, простая деревянная скамья, узкое, выходящее во внутренний двор потайное окно, тяжелая кованая дверь.

Когда-то на месте дома стояло капище Вала — древнего бога тьмы, которому поклонялись первые ветерийцы. Абьери только поэтому и купил эту виллу. Удачно все сложилось, если в его случае вообще можно говорить об удаче. И остатки древнего жертвенника удалось отыскать тоже по счастливой случайности. Один из жителей соседней деревни вспомнил, что в старом амбаре лежит «черный камень», оставшийся от служителей бога тьмы. «Страшная глыба, ньор герцог, — шепелявил старик, глядя на него подслеповатыми глазами. — Злом от нее за пьеду несет».

Абьери криво усмехнулся, глядя на неровную черную поверхность жертвенника. Тому, кто носит тьму в себе, глупо бояться какого-то камня, будь тот хоть чистым воплощением зла.

Он вскинул голову и шагнул вперед. К алтарю.

Оставались последние приготовления.

Алессандро достал из-за пазухи склянку с кровью, вылил в углубление в камне и провел над ним раскрытой ладонью. Перед глазами мелькнули картины недавней охоты: тихий предрассветный лес, шорох листвы под ногами, азарт погони, предсмертный визг дикого вепря, Гумер, замерший над безжизненной тушей. И тут же, на смену, пришла совсем другая картинка: блестящая солнечными бликами Арна и девушка в короткой, ничего не скрывающей рубашке, выходящая из воды. Это видение снова заставило его затаить дыхание, как и тогда, когда он выбрался к реке и увидел на противоположном берегу Алессию. Медные волосы, обычно убранные под косынку, разметались по плечам свободной тяжелой волной, мокрая ткань облепила совершенное тело, подчеркнув высокую грудь и мягкую линию бедер, длинные стройные ноги ничуть не уступали ногам древней богини любви Алсеи. А лицо… Лицо девушки казалось таким умиротворенным и открытым, что он только сейчас понял, насколько она собрана и насторожена в обычное время. Легкая улыбка, сияющие счастьем глаза, нежный румянец — ему не нужен был прежний дар, чтобы понять, что она чувствует. Алессия была свободна. И эта свобода делала ее собой, снимая те путы, что накладывало подчиненное положение.

Треск свечи заставил его отвлечься, и он качнул головой. Ночь Синего Сартона вытаскивает из души все тайные и явные желания, заставляет вспоминать то, что забыто, и мечтать о невозможном, убивает благоразумие и обманывает призрачными надеждами. Главное — устоять. Не поддаться соблазнам, не утонуть в желаемых иллюзиях и видениях прошлого.

— Аэро фаресто эби,— шептали губы, повторяя заклинание призыва. — Ватери або.

Пальцы привычно выплетали дублирующую вязь заклинания, повинуясь которому воздух вокруг задрожал, заискрился синими молниями, затрещал грозовыми всполохами. Старинный резной алтарь подернулся клубящимся туманом, а когда тот схлынул, в расколотых зеркальных вставках появилось отражение черного пламени. Оно гудело, рвалось в комнату, пыталось проникнуть в Верхний мир, просочиться и снести все вокруг своей злобой и мощью.

Абьери поднял руки выше и громко произнес:

— Асто. Аэри. Эби.

За окном послышался громовой раскат, небо вспороли ослепительные молнии, а потом все резко стихло, и на Адую опустилась непроницаемая темнота, как бывало всегда, когда в права вступала Ночь Синего Сартона. Единственная ночь в году, в которую грань, разделяющая Верхние и Нижние миры, истончалась настолько, что можно было увидеть первозданную тьму. Не всем, разумеется. Только тем, кто обладал магией темных.

Перед глазами вереницей прошли суровые лица. Отец, дед, прадед, прапрадед. Все мужчины его рода владели ибери — древней магией тьмы, и у каждого она сочеталась с личным даром, усиливая его в разы. Тяжелое наследство. Не любили в Ветерии представителей семьи Абьери, боялись. В свое время король Велиас Красивый даже издал указ, запрещающий его предкам использовать родовую магию, и прадед вынужден был поклясться, что никто из его потомков не будет применять темную силу. Вот только выполнить эту клятву не удалось...

Память в который раз вернула его на двадцать лет назад, в день, когда в переполненном народом соборе святого Климента состоялась коронация Филиппа Смелого. Совсем недавно закончилась Столетняя война, отгремели последние сражения, и семь независимых королевств объединились в одну империю под рукой победителя — правнука святого короля Велиаса Красивого. На торжества съехались аристократы со всей Ветерии, и столица утонула в многодневных праздненствах и приемах, предшествующих коронации. Две недели пировали победители, и вот, наконец, наступил долгожданный день. Алессандро стоял рядом с отцом в первых рядах придворных, почти у самого алтаря. Он видел, как Филипп занял свое место, как архиепископ Стронцо передал императору корону и тот поднял ее, собираясь водрузить на голову. Но когда венец опустился на чело правителя, тишину собора нарушил хриплый каркающий голос. Он донесся откуда-то сверху, распространился под сводами гулким эхом, ударил по стоящим внизу людям. Алессандро до сих пор не мог понять, кем был тот неизвестный и как он проник в охраняемый собор, да и остальные маги потом так и не узнали эту тайну, но злое колдовство сделало свое дело. «Варса асор» — раздалось заклинание стазиса. «Сартани абасс» — прозвучало следом древнее заклятие уничтожения. И в тот же миг Филипп пошатнулся и упал на ступени солеи, корона со звоном покатилась по мрамору пола, а все присутствующие застыли, не в силах сдвинуться с места. И только Алессандро с отцом смогли преодолеть заклятие неизвестного мага — небольшая часть тьмы, на которой был завязан родовой дар Абьери, спасла их от общей участи. Увы. Ничего хорошего из этого не вышло. Злоумышленник, бросив напоследок еще одно темное заклинание, исчез, придворные погрузились в оцепенение, из которого им удалось выйти только спустя долгое время, а отец, преодолев действие заклинания, кинулся к Филиппу. И это было ошибкой. Любовь старшего Абьери к другу детства и соратнику по оружию сыграла с ним злую шутку. Велиас Красивый, прадед Филиппа, не зря слыл самым сильным магом Ветерии. И клятва, которую он взял с рода Абьери, не предполагала исключений. Даже если тьму пытались применить во благо, клятва все равно не теряла своей силы. Отец тогда не задумывался об этом, пытаясь удержать исчезающую нить жизни монарха, но стоило старшему Абьери произнести слова темного заклинания, как он покачнулся и упал рядом с бездыханным императором. И даже в этот миг все мысли герцога были не о сыне, а об умирающем друге. «Спаси его, — слетел с немеющих уст предсмертный хрип. — Он должен жить!»

Вот только Алессандро мало заботили судьбы империи, и, вместо того, чтобы помочь умирающему Филиппу, он бросился к отцу. Бледное лицо, синеющие губы, ускользающая нить жизни — эта страшная картина не раз возвращалась к нему во сне. И он снова ощущал себя молодым неопытным юношей, отчаянно пытающимся спасти единственного близкого человека от смерти.

Абьери провел рукой по лбу, стирая горькое видение. Он не знал, почему остался в живых. Он ведь тоже использовал тьму, до последнего удерживая угасающий огонек жизни, но герцог все равно умер, а он утерял родовой дар, получив вместо него первозданную тьму, заполнившую сердце и душу. Клятва, данная его предками старому королю, оказалось слишком сильной. И он, последний герцог Абьери, до сих пор несет на себе бремя этой нарушенной клятвы: тьма, которая раньше была лишь малой частью дара, лишила прежних способностей, захватила его целиком, и не только живет внутри, но и просачивается наружу, оседает на лице черными хлопьями, вспарывает кожу, напоминая выбивающееся из разломов адское пламя. Хорошо хоть окружающие не способны видеть его подлинный облик. Даже маги. Все они уверены в том, что герцог носит обычную черную маску — то ли из прихоти, то ли из-за увечья. «Уверяю вас, контесса, Алессандро погряз в мистификациях, — вспомнился ему визгливый голос герцогини Альди. — Эта его любовь к таинственной уединенности и черным мессам… Попомните мое слово, однажды он заиграется, и дьявол лично придет за его душой».

Что ж, старая жаба была недалека от истины. Его душа давно уже отдана тьме в уплату старых семейных долгов.

Еще и Гумер… Вечный страж и ненавистный соглядатай. Окружающие видят в нем обычного дога, и только он, Алессандро, вынужден лицезреть истинный облик адского призрачного пса — скелет, облаченный в устрашающую темноту вечной ночи.

Гумер, словно подслушав его мысли, выступил из тени, посмотрел злыми глазами, в которых горело алое пламя, и тихо рыкнул.

— Скройся, — отмахнулся от него Абьери.

Гумер недовольно оскалился, но ослушаться не посмел, и отступил к стене, сливаясь с ее чернотой.

— Аста. Мариде. Аэсто годри.

Слова застывали в воздухе прозрачными каплями. Тьма внутри заволновалась. В воздухе запахло гарью и серой. Отражение Нижнего мира подернулось дымкой, беснующийся огонь попытался пробиться сквозь тонкую зеркальную преграду, соединиться с той тьмой, что кипела внутри, но Абьери не прекращал выплетать невидимые узоры, запечатывающие силу тьмы, и пламя постепенно стихло. А вскоре от него остались лишь подернутые пеплом угли, которые едва заметно мерцали в стеклянных осколках.

Алессандро прошептал последние слова заклинания, опустил руки и прислушался к себе. Тьма затаилась. Он больше не ощущал ее так явно, как в последние дни. И маска на лице истончилась, перестала врезаться в кожу.

Он провел пальцами по щеке. Шрамы, появившиеся в последний месяц, когда тьма неистовствовала в своем желании вырваться, зарубцевались и почти исчезли. И сила ощущалась в кончиках пальцев всего лишь легким покалыванием вместо прежнего болезненного.

Абьери бросил взгляд на свое отражение. Сейчас, без привычной маски, лицо казалось незнакомым. И каким-то беззащитным. Все-таки за столько лет он привык прятать свои мысли и чувства за черной непроницаемой завесой, и лишь в единственную ночь в году она исчезала, являя его подлинный облик.

«Первый красавец империи, самый сильный маг Ветерии, достойный наследник могущественного дома Абьери», — вспомнились ему подобострастные голоса придворных льстецов.

Что ж, все это осталось в прошлом. И лесть, и императорский двор, и поездки в столицу. Но он ни о чем не жалел. Жить прошлым — удел слабых. А он, Алессандро Стефано Абьери, слабаком никогда не был.

Алессия Пьезе

Ночь опустилась на Адую резко, без предупреждения. Небо из светлого стало черным, деревья застыли за окном молчаливыми стражами, дом настороженно затих, словно затаился, наблюдая за людьми своими старыми подслеповатыми глазами.

Я отошла от окна, заплела волосы в свободную косу и легла в холодную, пахнущую лавандой постель. На душе было неспокойно. Ровно два года назад, в такую же безлунную ночь, я оказалась в Саритии. Измученная, израненная, в нелепом черном балахоне, похожем на саван, не знающая языка и не понимающая, что происходит. Кругом творилось что-то невообразимое: рядом с разломом горы, из которого я с таким трудом выбралась, бегали люди с факелами, кто-то кричал, раздавался пронзительный женский визг, мужчины в странной одежде делали непонятные пассы руками, и те, кто оказывались рядом, тут же падали без движения. Я и сама вскоре упала на землю, толком не соображая, что происходит, и почему я не могу пошевелиться. Это уже потом, когда оказалась в сыром подземелье саритийской тюрьмы и познакомилась с Джованной, поняла, что нахожусь в параллельном мире и узнала, что мне не повезло выйти к людям в ночь Великого восстания. Сариты, обезумевшие от голода, высоких налогов и бесконечных грабежей, пошли на столицу, и именно у подножия горы Харда состоялся их бой с защищающими подступы к городу магами. Разумеется, маги легко справились с плохо вооруженной толпой и задержали всех, кто выжил после их ударов. В числе «счастливчиков» оказалась и я.

Тяжело мне тогда пришлось. Растерянная, испуганная, не понимающая половины слов из быстрой речи тех, кто тащил меня на невидимом аркане, я все пыталась выяснить, что происходит, и куда меня ведут. Разумеется, отвечать никто не торопился. И только спустя несколько часов, когда очнулась в тюремном подземелье и познакомилась с Джованной, та смогла кое-как объяснить, где я и почему тут оказалась. Ох, как же трудно мне было поверить… Я снова и снова переспрашивала, пытаясь понять, что это за страна такая Сарития, и где она находится. Даже карту на пыльном полу начертила, но Джованна тут же перечеркнула ее ногой, стерев мои жалкие каракули. «Никому не говори, что выбралась из разлома, — украдкой оглядевшись по сторонам, медленно сказала она. — Другой мир — это плохо, понимаешь?»

И тревога, прозвучавшая в ее голосе, заставила меня кивнуть. Уже потом я узнала, что пришельцев из нашего мира в Саритии убивают, считая посланниками дьявола, и что сам разлом огражден магической сигналкой, которая срабатывает при появлении «адских посланников». Почему сирена не среагировала на меня? Похоже, во время боя магов и повстанцев настройки сбились, и никто не заметил моего появления.

«Я видела другую женщину, — уже под утро рассказала мне Джованна. — Полтора года назад. Она выбралась из разлома, и у нее была странная одежда. Мужская. И короткие волосы. Совсем. И глаза странные. Она так смотрела вокруг, когда появились храмовники, как будто ничего не понимала. И улыбалась. Улыбалась и протягивала руки, и все говорила что-то, говорила. На неизвестном языке. Не так, как ты».

Конечно, не так. Для меня саритийский звучал разновидностью английского, я понимала общий смысл сказанного и пыталась говорить, пусть и с ошибками. А та несчастная, скорее всего, даже не сообразила, за что ее задержали. «Наш дом стоит совсем рядом с горой Харда, — продолжила Джованна. — Бабушка за свою жизнь семерых пришельцев повидала. А я только одну. Ну и тебя». А на мой вопрос, почему она не сказала обо мне стражам, Джованна вспыхнула и заявила, что ненавидит доносчиков. При этом ее большие черные глаза яростно сверкнули, а на бледных щеках заалел румянец. «Я тебя не выдам», — твердо заявила она и сдержала свое слово. Не выдала.

При мысли о подруге сердце привычно сжалось. Мне ее не хватало. Очень. Джованна была единственной, кто попытался мне помочь, и единственной, кому я смогла довериться. Не знаю, как я тогда не сошла с ума. Оказаться в другом мире… Если бы не реальность происходящего вокруг, я бы решила, что это какой-то розыгрыш, но нет. Все было ужасающе настоящим — и боль в израненном теле, и стоны заполняющих подземелье людей, и бесконечные допросы, на которых меня вынуждали признать свою вину. Вот только я не собиралась этого делать. Не хватало еще признаваться в том, чего не совершала! Дознаватели сменялись один за другим, вопросы на языке, так напоминающем английский, мучили своим однообразием, но я держалась. «Ничего не знаю» — твердила на любой из них и упорно стояла на своем — «не была, не привлекалась, не участвовала». Вспомнилось лицо последнего дознавателя — невысокого, худого, похожего на инквизитора из старых фильмов. Он никогда не повышал голос, говорил тихо и медленно, но обладал страшным даром невидимых пыток. После «общения» с ним я еще долго не могла выдавить ни звука, потому что горло болело так, будто меня раскаленным оловом пытали. И где-то после пятой встречи с этим садистом я поняла, что если не сумею выкрутиться, то так и умру в переполненной отчаянием тюрьме.

Я устало вздохнула. Что ж меня все время на воспоминания тянет? Похоже, магия Лючии иссякла слишком быстро, и заплатка окончательно растаяла. Или это новое место виновато? Еще и ночь такая страшная — темная, тревожная, на небе ни луны, ни звезд.

Взгляд прошелся по комнате. Тусклый свет свечи плясал на полу зыбкими голубоватыми змейками. Фаянсовый кувшин зловеще блестел своими белыми боками. Старый шкаф устрашающе поскрипывал деревянными филенками, и только позолоченный нимб распятия сиял успокаивающим мягким светом. Странно, что в Томалли так много церковной атрибутики. Во дворце Абьери я не видела ни одного креста, а здесь, на вилле, возникало ощущение, что я нахожусь в каком-то старинном католическом монастыре — картины с изображениями библейских сюжетов, запах ладана, развешанные в каждой комнате четки и кресты. Может, до Абьери этот дом принадлежал какому-то ордену?

Я потушила свечу и долго лежала в темноте, слушая шорох листвы за окном и вспоминая прошлое. А потом сама не заметила, как уснула. И снова погрузилась в тот день, который разделил мою жизнь на до и после.

***

— Прости, Леся. Ты не понимаешь, я должен это сделать.

Горячечный шепот Сергея бил в самое сердце. Связанные за спиной руки саднило от боли, веревка, впившаяся в грудь, не позволяла вздохнуть, внутри все горело от обиды и яростного желания вырваться из западни, а на глазах вскипали злые слезы. Как я не увидела, что Горчаков — ненормальный? Почему не заметила, когда он слетел с катушек? Конечно, мне было не до того! Работа в фотостудии, бесконечные заказы, ремонт в новой квартире, подготовка к свадьбе — я крутилась, как белка в колесе, радуясь, торопясь успеть завершить все дела до начала августа, чтобы с чистой совестью отправиться в свадебное путешествие. Целых три недели в самом сердце Алтая! Мы с Сергеем планировали эту поездку почти несколько месяцев, мечтали вырваться из московской суеты и пожить на природе, в первозданной тишине и покое. И чтобы никого вокруг — только горы, лес и дом на берегу озера. Что ж, можно сказать, моя мечта сбылась. Вот он, горный край с его пещерами и тайнами, с пешеходными тропами и вкусной, пропахшей дымом костра едой. Да только, как оказалось, у Сергея тоже была мечта. И для ее осуществления ему нужна была самая малость — моя смерть.

— Отпусти меня! — голос сорвался на хрип. — Слышишь? Немедленно!

Я дернулась, связанные руки пронзила острая боль, а ноги запутались в длинном подоле темного балахона.

— Что за гадость ты на меня нацепил? Где моя одежда?

— Прости, — как сумасшедший шептал Сергей. Его красивое, до последней черточки знакомое лицо исказила гримаса, превратившая мужа в страшного незнакомца.— Прости, Лесь, — продолжал бормотать он, закладывая взрывчатку в разлом скалы. — Я не могу по-другому. Я все рассчитал, ты идеально подходишь…

Он не договорил. Кинул на меня горящий безумием взгляд и бросился по узкому коридору прочь, разматывая веревку. Я видела, как она змеилась по камням, и изо всех сил пыталась развязать туго стянутый узел. Кожа саднила, боль в запястьях становилась все сильнее, но мне было плевать. Главное, выбраться.

— Сергей, вернись! Выпусти меня!

Я снова рванула веревку.

Проклятый Горчаков! Крепко связал. Еще и к железному крюку в стене пещеры подцепил. Маньяк. Как я сразу не поняла, что он сумасшедший? Все эти разговоры о масонах, магии и прочей дребедени — отчего они не показались мне подозрительными? Почему я вообще не приняла всерьез его внезапное увлечение? Или оно не было внезапным?

Веревка неохотно поддалась. Еще немного… Совсем чуть-чуть. У меня получится…

Тихое шипение, раздавшееся в каменном коридоре, заставило замереть и беззвучно выругаться. Не успею. Я не успею…

Время замерло. Внутри вспыхнуло дикое желание жить, руки рванули веревку, в плече что-то хрустнуло, но я даже не обратила внимания на прострелившую тело боль. Рывок, еще один, альпинистский крюк со звоном упал на пол пещеры, освобождая меня из плена, я потянулась за ним, и тут раздался грохот взрыва, и меня откинуло в гулкую темноту. Она была страшной. Такой страшной, что я закричала. И кричала долго, пытаясь вырваться из призрачных ледяных объятий.

— Нет! Прочь! Не трогайте меня! Не трогайте…

— Алессия! Проснись.

Чьи-то руки обнимали меня, а я отбивалась и от них, и от темноты, и от кишащих в ней чудовищ.

— Уйдите! Не прикасайтесь ко мне!

— Тихо, все хорошо, это просто сон, — убеждал меня кто-то, а я никак не могла выбраться из ожившего кошмара. — Успокойся. Ты в безопасности.

В безопасности? Как бы не так! В этом мире нет такого понятия. По крайней мере, для меня.

Я рванулась, пытаясь выбраться из страшной темноты, и зарычала от бессилия, когда поняла, что ничего не выходит.

— Ваэрти саро, — прозвучало прямо у меня над ухом, и тьма неожиданно отступила, а чудовища растворились, выпустив меня из своих бестелесных лап.

По щеке пробежал прохладный ветерок.

Я открыла глаза и наткнулась на горящий взгляд синих глаз. Абьери. Это был он. Нависал надо мной, удерживая в своих объятиях, и смотрел так, будто пытался прочитать мои мысли. Его длинные волосы рассыпались по плечам, распахнутая рубашка обнажала смуглую грудь, и мне неожиданно захотелось провести ладонью по гладкой коже, прижаться всем телом и хоть на миг забыть ужас своего прошлого и настоящего. Снова почувствовать себя живой. Снова почувствовать себя женщиной.

Самое неподходящее желание из всех, какие мне доводилось испытывать. Нашла же время для слабости!

Я резко повела плечами, высвобождаясь из чужих объятий, но в душе продолжала дрожать тонкая, незнакомая струна, и меня тянуло обратно — в тепло крепких рук, к сильной и надежной груди, к уверенному свету ярких глаз, напоминающих неподвижный маяк в разбушевавшемся море.

— Что тебе снилось? — напряженно спросил Абьери.

Его лицо было сумрачным. Оно само казалось похожим на тьму, из которой я недавно выбралась.

— Алессия? — не дождавшись ответа, повторил герцог и осторожно отвел от моего лица растрепавшиеся пряди. Прикосновение вышло нежным, почти невесомым. Чуть шершавые пальцы задели мою щеку, на секунду задержались на ней, но тут же соскользнули.

— Пещера, — неохотно ответила я.

Внутри все еще бродила хмельная смесь из пережитого страха и острого, совершенно несвоевременного желания.

— Просто пещера?

— Там живут чудовища.

— И часто тебе снятся кошмары?

— Нет. Раньше не снились.

Лунный свет коснулся склоненного ко мне лица, и я растерянно моргнула. Темной призрачной маски больше не было. Симметричные черты, ровный нос, широкие брови, твердая складка губ. Я с непонятной жадностью разглядывала открытое, кажущееся обнаженным лицо. Красивый. Очень. И даже тонкие шрамы, хаотично пересекающие правую щеку, не портили эту красоту. Они выглядели воспаленными, как будто их нанесли совсем недавно. Что это, какая-то болезнь?

Я, не отрываясь, смотрела на Абьери, а тот также пристально рассматривал меня. Не знаю, сколько времени прошло. В какой-то момент герцог потянулся к моим губам, и я почувствовала, как все внутри откликнулось на этот призыв. Мне вдруг до безумия захотелось отбросить настороженность, наплевать на прошлое и хоть на миг забыться, но я пересилила себя и отодвинулась, разрывая возникшее притяжение. Мужчинам нельзя доверять. Ни одному. И уж тем более нельзя доверять тому, кто облечен почти неограниченной властью.

Синие глаза ярко сверкнули. Тьма снова затянула половину лица, скрывая от меня его выражение. Абьери отодвинулся и встал.

— Можешь спать спокойно. Кошмаров больше не будет, — сухо сказал он и пошел к выходу, а я смотрела ему вслед и сама не знала, что чувствую. То ли сожаление, то ли облегчение, то ли досаду.

Дверь закрылась с еле слышным стуком, в комнате снова стало тихо. Луна по-прежнему пряталась за облаками, в приоткрытое окно долетал шум листвы и сладкий аромат олеандров. Где-то вдалеке зловеще ухал филин.

Я смотрела в смутно белеющий потолок, вспоминая свой сон, и раздумывала над тем, как Абьери мог услышать мой крик из другого крыла дома. Неужели я так громко вопила? Да нет, вряд ли. Джованна бы мне сказала. Она не раз приходила на помощь, когда меня мучили кошмары.

Я вспомнила красивое лицо, нежную улыбку, печальный взгляд. В глазах защипало. Горло сжал спазм. Почему жизнь так несправедлива? Почему она отобрала единственного человека, который был ко мне так добр?

Я уткнулась в подушку.

Ночь — страшное время. Если поддаться тяжелым мыслям, то те чудовища, которых я видела во сне, могут прийти наяву, и не уйдут до самого рассвета.

«Завтра будет новый день. Он развеет темноту и страшные сны», — сказала сама себе и закрыла глаза, пытаясь уснуть.

К счастью, небо сжалилось надо мной, и я провалилась в обычный сон без сновидений.

***

Утро выдалось солнечным. Несмотря на предсказанные магами дожди, погода в Адуе радовала настоящим летним теплом, а легкие облака, сгрудившиеся на горизонте, казались мирными и неопасными. Действительно, это же не тучи!

Я села на постели, посмотрела в окно и в первый момент подумала, что проспала, но взгляд на часы заставил успокоиться. Всего лишь четверть пятого.

— Смотрю, ты ранняя пташка, — удовлетворенно кивнула мне ньора Ноэлья, когда я появилась на кухне. В черных, не по возрасту ясных глазах отражались солнечные блики. — Хозяин тоже рано встает, хотя иногда мне кажется, что он и не ложится вовсе, — передвигая на плите большие чаны с париттой, сказала старушка. — Всю ночь на ногах, а чуть свет — так он уже в седле.

Я решила, что это просто иносказательное выражение, но громкое лошадиное ржание, раздавшееся под окнами, и низкий голос герцога, отдающий распоряжения слуге, подтвердили правоту Ноэльи.

— Опять на весь день уедет, — вздохнула старушка и сердито поджала губы. — И даже не позавтракал. А у этих Ларетти разве ж догадаются хозяину нормальной еды подать? Да их кухарка, кроме падрильо, и готовить-то ничего не умеет.

— Ларетти — это соседи?

— Арендаторы. Почитай уже десять лет на ферме живут. Тут недалеко, в деревне. Дочка у них хороша больно, на нее все окрестные парни заглядываются. Ну и наш хозяин вниманием не обходит, да оно и понятно — мужчина он холостой, видный, при положении, опять же.

— Она его любовница?

Я сама не знала, откуда у меня такой интерес к личной жизни герцога. Казалось бы, какая мне разница, с кем он спит? Но почему-то на душе стало неспокойно.

— Да не то чтобы любовница, скорее, так, кратковременная утеха. Ньор герцог тут и бывает-то раз в год. Не задерживается он в Томалли. Пару дней побудет — да и обратно, в Навере.

— А зачем он приезжает?

Я торопилась узнать как можно больше, пользуясь словоохотливостью старушки. В отличие от столичной майрессы, ньора Ноэлья была не прочь поговорить.

— Как зачем? Проверить, все ли в порядке, — оправдала мои надежды Ноэлья. — Самолично убедиться. Разве не знаешь, что без хозяйского пригляда любой дом ветшает? Оно ведь как? У хозяина все имения на родовую магию завязаны, им его присутствие необходимо. Вот ньор герцог и объезжает свои владения.

— А много их?

— Дай-ка подумаю, — нахмурилась старушка и задумчиво коснулась висящего на шее креста. — В Неноре, в Лереции, в Серсе, да по окраинам герцогства еще штук пять наберется. Ну и наше. Выходит, что девять. А может, и больше. Разве все упомнишь?

Она ловко сняла с огня сковороду и поставила ее на стол.

— Винченцо! — высунувшись в открытое окно, крикнула Ноэлья. — Иди завтракать!

— Иду, Нонни, — послышалось в ответ, и вскоре на кухню, громко стуча сапогами, вошел Винченцо. — Уехал хозяин, — положив на полку соломенную шляпу, сказал он и, прищурившись, посмотрел на меня. — Как спалось, Алессия? Мыши не мешали?

— Нет, я не слышала.

— Это хорошо. В молодости сон крепкий, только до подушки голову донесешь — и уснешь. Не то, что в старости, — улыбнулся Винченцо.

— Ну, хватит языком молоть, садись уже, — сердито сказала Ноэлья, но в ее обращенных на мужа глазах светилась нежность. — А ты чего стоишь? — мне достался быстрый взгляд. — Фротта остынет, — кивнув на омлет с овощами, буркнула Ноэлья, и поставила на стол корзинку с хлебом.

Завтрак пролетел быстро, а после мы с Ноэльей убрали покои герцога и большую гостиную, выбили ковры и расставили в комнатах вазы с цветами, а потом ньора отправила меня в лес, собирать люсту — дикую травку, по вкусу напоминающую мяту. Ветерийцы любили ее и добавляли и к мясу, и в супы, и даже в десерты. Вот только собирать люсту было непросто, росла она в диких безлюдных местах — подальше от жилья, в глухих лесах или рядом с болотами.

— Не бойся, не заблудишься, — напутствовала меня старушка. — Иди прямо по дороге, стадиях в пяти увидишь большую поляну, полную белых цветов — там и растет люста. Мимо нее не пройдешь.

Ноэлья вручила мне корзинку, и я отправилась в лес.

Дорога, усыпанная сосновыми иголками, мягко пружинила под ногами, птицы звонко пели, перелетая с ветки на ветку, а солнечные лучи обнимали красноватые стволы и скользили по лицу, оставляя ощущение тепла и давно забытого, почти детского счастья. Мне даже на миг показалось, что я снова вернулась домой, в свой родной и привычный мир, и стоит пройти еще немного, как я выйду на шоссе и поймаю попутку, чтобы добраться до города. Глупо, конечно. Для того чтобы добраться до города, мне не попутка нужна, а камень перемен. Вот только где его взять? За минувшую неделю я столько раз обошла дворец, но так и не поняла, где он может быть. «Ты его почувствуешь. Прислушайся к себе, он тебя обязательно позовет» — вспомнились слова Ветто. Иногда мне казалось, что старуха с помощником просто надо мной подшутили. Как можно почувствовать портал, если я не знаю, ни как он выглядит, ни где его искать?

Пока я размышляла, лес расступился, послышалось жужжание пчел, и впереди появилась поляна, усыпанная маленькими белыми цветами. Они казались похожими на тополиный пух, и запах стоял изумительный — сладкий, медовый, чуть горьковатый, напоминающий аромат липы и гречихи одновременно. У меня даже голова слегка закружилась, таким сильным он был.

Я присела на корточки и раздвинула высокие побеги. Люста пряталась среди цветов, стелилась по земле плотным ковриком, уползала к самой кромке леса. Маленькая, невзрачная на вид, даже неказистая. Я поставила корзинку и принялась собирать хрупкие, похожие на крошечные еловые веточки, листья.

Время шло, гора сорванных листочков росла, воздух пьяняще благоухал медом, веки стали тяжелыми, и так захотелось спать, что я потерла глаза, пытаясь избавиться от сонной одури.

«Маленькая бабочка, лети, лети, — возникли в голове слова песенки, которую насвистывал недавно Джунио. — К розе моего сердца». Все-таки ветерийцы ужасно романтичны. Подумать только — роза моего сердца...

Отдаленный раскат грома заставил поднять голову. Надо же, пока я собирала люсту, солнце успело скрыться за тучами. И откуда они только взялись? Вот и не верь после этого предсказаниям магов!

Я подхватила корзинку, накрыла ее платком и рванула к дороге, но не успела до нее добежать, как на шею упали первые крупные капли. Святая Лючия, не хватало еще промокнуть! Сколько там до виллы? Почти километр? Если считать, что стадия равна приблизительно двумстам метрам, так и есть, значит, нужно поторопиться.

Дождь пошел сильнее. Холодные капли стекали по длинным сосновым иголкам прямо за шиворот, попадали на волосы, на блузку, на длинный подол юбки. Темная ткань потяжелела, запуталась в ногах, и я, недолго думая, подоткнула ее за пояс. Все равно никто меня тут не видит. Идти стало легче, но дождь, словно в отместку, хлынул сплошной стеной. Сосновые кроны не могли удержать обрушившийся с неба потоп. Он заливал дорогу так, будто где-то наверху открыли шлюзы. Промозглый ветер пробирался под одежду, холодил голые ноги, низкие раскаты грома будили в душе первобытный страх. Буйство стихии было таким внезапным и сильным, что я буквально ослепла и оглохла и беспомощно замерла посреди дороги, стирая с лица потоки воды.

— Проклятье! — неожиданно раздалось позади, и в тот же миг мимо пролетела темная тень, и рядом со мной взвился на дыбы огромный черный жеребец.

— Прочь! — послышался разъяренный голос. — Жить надоело?

Я едва успела отскочить в сторону. Всадник громко выругался и попытался удержать коня на скользкой дороге. С трудом, но ему это удалось.

— Алессия? — послышался удивленный возглас. — Что ты тут делаешь?

Обращенное ко мне лицо казалось страшным. Темная призрачная маска снова закрывала израненную щеку, в синих глазах сверкало злое пламя. Длинные мокрые волосы черными змеями расползлись по насквозь промокшей рубашке.

— Ньора Ноэлья послала меня за люстой, — ответила я, и грохочущие раскаты грома заглушили мои слова, но Абьери услышал.

— Нашла же время, — буркнул он и протянул руку. — Иди сюда.

Я недоверчиво покосилась на нервно вздрагивающего коня, но все-таки шагнула вперед и уцепилась за герцогскую ладонь. Секунда — и Абьери закинул меня в седло. Гумер, замерший посреди дороги, недовольно оскалился. Интересно, герцог хоть когда-нибудь расстается со своей собачкой?

— Держись крепче, — раздалось прямо над ухом.

Не успела я ответить, как конь понесся вперед, ускорил темп, а потом рванул и помчался так быстро, что у меня дыхание сбилось. То ли от страха, то ли от восторга. Деревья слились в одну сплошную стену, холодные струи хлестали по лицу, но я почти не замечала этого, захваченная скоростью и жаром крепкого мужского тела у меня за спиной. Перед глазами мелькнуло схожее воспоминание — лесная дорога, рев мотоцикла, холод кожаного сиденья, ветер, путающийся в волосах, тяжесть болтающегося на груди фотоаппарата. И неожиданно захотелось, чтобы дорога не заканчивалась. И чтобы тот, чье горячее дыхание обжигало мне шею, не отпускал. Никогда.

Абьери, словно почувствовав, одной рукой крепко прижал меня к себе, и я ощутила, как по венам побежал жидкий огонь. Он растекался по всему телу, захватывая каждый сантиметр, каждую клеточку, и вслед за ним пришло властное, захлестывающее желание. Мне захотелось обернуться и коснуться поцелуем смуглой щеки, твердо сжатых губ, тонких шрамов, скрытых призрачной маской. И в какой-то момент мне показалось, что я так и сделала. Нет, я не обернулась, но ощущение чужих губ и холода касающейся меня тьмы было таким явственным, что я едва не задохнулась от необычных эмоций. Горячо... Страшно... Сладко... Что это? Магия? Или игры подсознания?

Не знаю, сколько длилось наше сумасшествие. Бешеная скачка, ветер в волосах, дождь, бьющий в лицо, обнимающий меня мужчина — было ли все это на самом деле?

Лес внезапно расступился, и я увидела белый камень виллы Томалли.

— Хозяин, да что же это? В самую грозу попали! — послышался дребезжащий старческий голос, и от дома нам навстречу кинулась худая, замотанная в плащ фигура. — И Алессия с вами? Слава Создателю! А мы с Ноэльей места себе не находим! Ушла, кто знай когда, и так и не вернулась! Уж как хорошо, что вы ее нашли.

Винченцо быстро пересек двор и остановился рядом с нервно пританцовывающим конем, а я торопливо одернула подоткнутую юбку, только сейчас сообразив, почему старик отводит глаза. Да, видок у меня, должно быть, еще тот!

— Давай, Алессия, прыгай, — перекрикивая очередной раскат грома, сказал Винченцо и протянул руку. — Не бойся, я тебя удержу.

— Я не боюсь, — улыбнулась в ответ.

— Вот и правильно, — закивал Винченцо. — Ну-ка…

Я ухватилась за шершавую ладонь и спрыгнула.

— Ох ты ж, осторожнее! — покачнулся старик, пытаясь удержать меня на скользких плитах.

Из прикрытой платком корзинки просыпалось несколько листочков.

— Ну и погодка, —  неодобрительно покачал головой Винченцо. — Давненько такого лета не было.

Он ухватил поводья, а я наклонилась, чтобы подобрать упавшую люсту, и неожиданно почувствовала чей-то взгляд. Он был недобрым, даже опасным, и меня на миг будто холодом с ног до головы обдало.

Я резко обернулась, пытаясь отыскать того, кто мог так смотреть, но двор был пуст. Один только Винченцо мялся рядом и подслеповато щурился, разглядывая мой «улов».

— Много набрала, — проведя слегка скрюченными пальцами по зеленым листочкам, усмехнулся старик. — То-то Ноэлья обрадуется.

Я поправила платок, Абьери, тем временем, спрыгнул на землю и посмотрел на Винченцо.

— Отведи Ворона в конюшню, — велел он ему. — А ты — быстро в дом, — Абьери сердито сверкнул глазами. — И скажи Ноэлье, чтобы дала тебе рюмку вичелло.

Я молча кивнула, все еще разглядывая окрестности. На душе было неспокойно. Кто мог на меня смотреть? И почему я ощутила этот взгляд, как угрозу?

— Чего стоишь? Бегом! — прикрикнул герцог, и я очнулась.

Прижала корзинку к груди и побежала к дверям.

***

В доме было прохладно.

— Промокла? — встретила меня Ноэлья. — Мадонна, да ты вся дрожишь! Давай сюда корзинку. Ишь ты, сколько собрала! Молодец. Переодевайся скорее и возвращайся, я тебе мятного отвара дам. Ну, чего стоишь? Иди давай, пока лужа не натекла.

Ньора взмахнула рукой, прогоняя меня в комнату, но я еще долго слышала громкие причитания, и только потом раздались шаркающие шаги.

Когда я сменила одежду и вернулась на кухню, там меня уже дожидались кружка с отваром мяты и тарелочка с нарезанным лимоном.

— Пей скорее, — кивнула Ноэлья и отвернулась к плите, с грохотом передвигая медные кастрюли. — Хозяин тоже вымок до нитки, ну да он маг, ему не страшно, а вот ты заболеть можешь.

Это вряд ли. Сколько себя помню, простуда ко мне почти никогда не цеплялась. Так, пару дней насморка — и все. Раньше я воспринимала это как приятный бонус, и только оказавшись в другом мире, оценила, как много значит хороший иммунитет. Болеть при здешнем развитии медицины — себе дороже. Причем, в буквальном смысле слова. Но это все неважно, а вот то, что Абьери маг — очень даже. Выходит, я была права, когда подозревала в герцоге магические способности. Знать бы еще, чем мне это грозит?

В Ветерии многие аристократы владели магией. Если уж быть до конца точной — светлой магией. Она легко вписывалась в учение церкви о добре и благодати, и к ее носителям относились с уважением и почтением. Но были и те, кто использовал «дьявольскую тьму»: ведьмы, прорицатели, черные колдуны. Этих боялись и избегали. Правда, не брезговали обращаться в случае нужды. Вот как к старухе Лючии. Перед ее завалюхой круглый год не иссякала толпа жаждущих узнать будущее или найти пропажу. Среди аристократов раньше тоже встречались темные маги, пока какой-то из местных королей не уничтожил несколько знатных родов, а с остальных, вроде бы, взял клятву не использовать темную силу. Может, Абьери как раз из них?

— Пей отвар, чего застыла? — не отставала ньора, и я послушно пригубила ароматный напиток.

— Ну как? Согрелась?

Ноэлья накинула мне на плечи свою шаль, а я поблагодарила старушку и задумалась, пытаясь вспомнить, когда обо мне в последний раз кто-то заботился. По всему выходило, что очень давно. Мама умерла, когда мне было восемь, отец всю жизнь мотался по гарнизонам, а бабушка Катя, с которой я жила, не признавала никаких сантиментов. Железная была женщина. Впрочем, ее суровая школа очень пригодилась мне в жизни. «Соберись, прекрати реветь и возьми себя в руки, — первое, что я услышала от приехавшей на мамины похороны бабушки. — Нельзя быть слабой. Мы, Аксаковы, никогда не сдаемся, так что не позорь своего отца». Помню, я тогда посмотрела на папу и с трудом удержалась от слез. Отец сидел во главе стола — суровый, с заледеневшими серыми глазами, с крепко сжатыми губами, и смотрел на фотографию мамы, стоящую на комоде. Сослуживцы, друзья, соседи — он не видел никого из пришедших на поминки. Просто сидел и глядел на большой портрет, перетянутый черной лентой. Я старалась поймать его взгляд, пыталась понять, что делать и как вести себя с этой худой неприветливой женщиной, приехавшей из тьмутаракани, как называла мама старое алтайское село, но отец так ни разу на меня и не посмотрел. Его плечи были расправлены, но мне почему-то казалось, что им тяжело держать форменный китель с капитанскими погонами. Папа не притрагивался к приборам, его руки лежали на столе, и я не столько видела, сколько ощущала, как они мелко подрагивают, и это пугало меня больше, чем вчерашние слова соседки о том, что Ирочка, наконец, отмучилась. Это она про мою маму так сказала. Правда, я тогда толком не поняла, о чем она, а потом меня увела к себе тетя Рая с первого этажа, и я осталась у нее до самого утра, пока не пришел папа и не забрал меня в странно опустевший дом. «Сиди ровно, не елозь», — шикнула на меня баба Катя, а я покосилась на ее худое, суровое лицо, и как-то разом поняла, что моя прежняя жизнь закончилась.

— Вот еще лимон возьми, от всех хворей спасает, — вернул меня в настоящее голос Ноэльи. — А хочешь, в отвар кинь.

Кроме мяты, Ноэлья положила в напиток какие-то душистые травы и мед, и по вкусу он напоминал сбитень. А когда я добавила тонкий кружок лимона, в душе шевельнулись давно забытые ощущения. Тепло пухового платка, мягкие руки мамы, вкус липового чая и шум дождя. Мои самые драгоценные воспоминания…

Я пила отвар и смотрела в окно. По стеклу моросили мелкие капли — совсем как в моем детстве. Дождь все не заканчивался, но тучи немного разошлись, и над кромкой леса появился просвет.

— Что-то Винченцо не идет, — озабоченно проворчала Ноэлья, и остановилась рядом со мной. — Святой Авундий! Никак у нас гости? — взглянув в окно, воскликнула она. — И кого в такую погоду принесло?

Старушка всплеснула руками и кинулась к выходу, а я прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть стоящего во дворе мужчину. Длинный темный плащ с капюшоном скрывал фигуру и лицо незнакомца, и единственное, что мне удалось понять, так это то, что он высокий и широкоплечий. Винченцо суетливо топтался рядом с приезжим и бурно жестикулировал, а незнакомец чуть склонил голову, слушая старика, и поглаживал коня по мокрому крупу. Интересно, герцог ждал этого гостя? И с какими вестями тот пожаловал? А что, если это он за мной наблюдал?

Я видела, как Винченцо отвесил поклон и повел вороного на конюшню, а незнакомец направился к дому, и вскоре из холла донеслись голоса: высокий — Ноэльи, и низкий — гостя.

Судя по интонациям старушки, приезжего она знала и была ему рада.

— Ньор Форнезе, давненько вы к нам не заглядывали! — частила Ноэлья. — Винченцо! Винченцо, иди доложи хозяину, что ньор граф приехал!

Гость что-то сказал, но так тихо, что я не расслышала ни слова, одно только низкое гудение.

— Давайте ваш плащ, ньор граф, — суетливо тараторила Ноэлья. — Не повезло нам с погодой, дождливое лето выдалось, льет и льет, видно, прогневался на нас святой Авундий, никакого просвета не видно. Разве ж это дело, в такую непогоду путешествовать? Да вы проходите в гостиную, ньор герцог сейчас придет. Винченцо! Где ты, старый дуралей? Беги скорее к хозяину, скажи, что ньор Форнезе приехал!

До меня долетали обрывки восклицаний, красивый бас гостя, потом послышался стук закрывшейся двери, и вскоре на кухне появилась Ноэлья.

— А ты чего сидишь? — накинулась она на меня. — Допила отвар? Бери поднос, я сейчас чай заварю, отнесешь в гостиную. Чашки пока поставь, и салфетку захвати. И фартук надень, а то на приличную служанку не похожа!

Старушка суетилась, ставя на плиту чайник и доставая из буфета посуду, всплескивала руками от избытка чувств и, не останавливаясь, бормотала.

— Ох, беда, у нас и угостить-то ньора графа нечем! — причитала она, выставляя на стол пироги с солеными и сладкими начинками, несколько сортов сыра и рассыпчатое печенье. — Хорошо хоть, кассола есть, и пуэто. Алессия, беги в кладовку, принеси паритто, — обернулась она ко мне. — И ветчину захвати, ньор Форнезе наверняка голодный. О, святой Авундий, помоги! Разве же это достойная еда для ньора графа?!

Ноэлья экспрессивно воздела руки, оглядывая длинный ряд выставленных блюд, а я не удержалась от усмешки. Действительно, бедный граф! Он явно рискует остаться голодным.

— Ну что ты смеешься, глупая девчонка?! — повернулась ко мне Ноэлья. Она выглядела так комично в своем волнении, что я улыбнулась еще шире. — Ты должна со всех ног бежать в кладовую, а вместо этого стоишь тут, как статуя.

— Простите, ньора Ноэлья, уже бегу.

Я состроила серьезную физиономию и рванула к черному ходу, изо всех сил пытаясь сдержать предательский смех.

Спустя двадцать минут чай в гостиной был сервирован мной лично, и на столике, стоящем между диванами, не осталось ни одного свободного миллиметра, а ньора Ноэлья металась по кухне, как ошпаренная кошка, и причитала, что бедный хозяин и ньор Марко останутся голодными.

— Я-то думала, что ньор герцог у Ларетти заночует, как это всегда бывало, вот и не приготовила ничего, — причитала она. — Видно, разонравилась хозяину Беата, надоела. Иначе, чего бы он вернулся?

— А этот ньор Форнезе, он кто? — решила я перевести разговор на гостя, который заинтересовал меня своей необычной внешностью.

Ветерийцы в большинстве своем темноволосые и смуглые, а граф оказался голубоглазым блондином. Довольно симпатичным, кстати. Но мое внимание привлекло не это. На правой руке гостя не хватало двух пальцев, а на левой щеке виднелась тонкая полоска шрама.

— Ньор Форнезе? — переспросила Ноэлья. — Глава магической гильдии, — пояснила она. — И друг нашего хозяина. Они, почитай, вместе выросли, у одного мага обучались. Это потом, когда ньор граф новому императору понадобился, видеться редко стали. Уж и не знаю, каким ветром его в нашу глушь занесло.

Вот и мне хотелось бы это узнать. А еще — понять, не он ли тот недоброжелатель, чей взгляд почудился мне во дворе.

— Ньора Ноэлья, а кассолу вы забыли подать?

Я кивнула на оставшуюся запеканку. Готовили ее на сковороде из нежного, больше похожего на творог сыра, и яиц, и подавали обычно на завтрак. Но Ноэлья так хотела посытнее накормить гостя, что махнула рукой на правила.

— Давайте я отнесу.

Не дожидаясь ответа, я подхватила со стола широкое блюдо с кассолой и направилась к дверям.

— Стой, Алессия! — послышалось мне вслед, и я замерла, с огорчением подумав о том, что попытка пробраться в гостиную и присмотреться к гостю провалилась. — Вот, еще маслины захвати.

Ньора Ноэлья сунула мне в руку плошку и кивнула.

— Ну, беги, чего встала?

Я с облегчением выдохнула и припустила по коридору. Интуиция просто вопила, что нужно выяснить, зачем гость пожаловал. В моем положении никакая информация лишней не будет.

Когда я открыла дверь в гостиную, Абьери с Форнезе пили чай и о чем-то тихо разговаривали, но при моем появлении резко замолчали. Под прицелом двух пристальных взглядов я прошла к столу, поставила принесенные тарелки и повернулась к Абьери.

— Налить вам еще чаю, ньор герцог?

Я надеялась, что пока буду крутиться в гостиной, мужчины вернутся к своей беседе, и я смогу услышать что-нибудь полезное. А что еще оставалось? В последнее время меня все больше угнетало собственное бездействие. Казалось бы, попала в дом к Абьери, оказалась практически рядом с ним, но дни летели один за другим, Беттина оставалась у чужих людей, а я так и не продвинулась в своих поисках. Еще и поездка эта…

— Я не откажусь, — вместо герцога ответил Форнезе и протянул мне свою чашку. — Не знал, что у Ноэльи появилась помощница. Откуда в этой глуши такой прелестный цветок? — посмотрев на меня, спросил он у Абьери.

— Привез из Навере, — сказал герцог, и мне показалось, что он чем-то недоволен.

— Не похожа на ветерийку, — в голосе Форнезе прозвучало раздумье, от которого мне стало не по себе. — Как тебя зовут, милая?

Взгляд светлых глаз казался приветливым, но я не обольщалась. Доброта была лишь верхним слоем, прикрывающим холодную сталь.

— Алессия Пьезе, — сказала в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Нельзя было показывать свою настороженность.

«Ты не должна быть такой колючей, Алессия, — вспомнились мне слова Джованны. — Улыбайся чаще, кланяйся пониже, что у тебя спина, как деревянная? И глаза… С ними нужно что-то делать. В них любой посмотрит и тут же поймет, что ты чужестранка».

Что ж, изменить собственную внешность я была не в силах, а вот не показывать характер — вполне могла постараться. И я старалась. Когда у тебя на руках ребенок, ты сделаешь все, что угодно, пойдешь на любые жертвы, лишь бы добиться для него лучшей доли. Не скажу, что было легко. Человеку, выросшему свободным, трудно заставить себя кланяться и терпеть, а мне не раз приходилось делать и то, и другое. И каждый раз меня поддерживала только одна мысль — однажды я вернусь домой, и весь этот ужас закончится.

— И откуда ты, Алессия Пьезе? — не отставал гость.

Прежде чем ответить, я быстро покосилась на Абьери. Тот выглядел напряженным, но допрос не прерывал.

— Сарития, — в который раз повторила привычную ложь.

— Не помню, чтобы у саритийцев встречался такой удивительный цвет глаз, — прищурился граф. — Алессандро, ты позволишь? — вопросительно посмотрел он на друга и, дождавшись короткого кивка, ухватил меня за руку.

От неожиданности я резко дернулась, но гость держал крепко. Он повернул мою ладонь и принялся что-то разглядывать.

— Интересно, — пробормотал Форнезе и поднял взгляд.

Голубые глаза уставились в мои с непонятным ожиданием, и мне снова стало не по себе.

— Очень интересно, — повторил граф, и его губы растянулись в хищной усмешке.

— Еще чаю? — спросила я, желая прервать непонятный «допрос».

Чай в Ветерии могли себе позволить только очень богатые люди, но даже среди них большинство ограничивалось одной маленькой чашкой привозного напитка в день. А вот у герцога таких ограничений не было. Онлюбил чай и мог пить его и утром, и вечером, и даже ночью, и это лишний раз подтверждало богатство семьи Абьери.

— Нет, — покачал головой Форнезе, не выпуская меня из-под прицела пристального взгляда.

— Алессия, ты можешь идти, — отрывисто бросил Абьери и повернулся к другу. — Так на чем мы остановились?

В синих глазах мелькнула странная эмоция. То ли опасение, то ли тревога, я не успела разобрать. Герцог махнул рукой, прогоняя меня из комнаты, и я вынуждена была уйти, так и не узнав ничего полезного. Кроме, пожалуй, одного: того, что Абьери не понравился интерес, который проявил ко мне его друг. Что ж, мне он тоже не понравился, хотя определить, был ли во дворе именно Форнезе, я так и не смогла.

***

Когда я вернулась на кухню, Ноэлья была не одна. Она разговаривала с Винченцо. Вернее, супруги о чем-то спорили, но стоило мне появиться, как они тут же замолчали. Удивительно, куда ни взглянешь, всюду сплошные тайны.

— Отнесла? — посмотрела на меня Ноэлья, но я видела, что думает она совсем о другом.

— Да, ньора.

— Что ж, хорошо, — с отсутствующим видом кивнула старушка, а через минуту неожиданно спросила: — А что, Алессия, нравится тебе у нас?

— Да, ньора.

— Вот и я говорю, куда там этим столицам! В провинции и воздух свежее, и свобода слаще, да и работы немного, не то, что во дворце, верно?

Сейчас во взгляде Ноэльи не было ни капли былой отрешенности. В нем горел яркий огонь. Щеки старушки разрумянились, руки перебирали лаковые четки, и с каждой секундой сухой стук бусин звучал все беспокойнее.

— Да, ньора.

Я присмотрелась к майрессе, пытаясь понять, куда она клонит. Не нравились мне неожиданно ласковый тон и странная нервозность Ноэльи.

— А хочешь здесь остаться? Я бы тебя на свое место подготовила.

На сморщенном лице ньоры появилась многообещающая улыбка.

— Простите, ньора Ноэлья, но мне надо вернуться в Навере.

— Подумай, как следует, Алессия, — не отставала Ноэлья, — со временем ты могла бы стать майрессой. Да и дочке твоей здесь понравится — у нас и молока вдосталь, и воздух чистый, и еда самая лучшая. Что еще ребенку нужно? Мы своих сыновей тут подняли, ни в чем они отказа не знали, и ты свою вырастишь.

Черные глаза уставились в мои с непонятной настойчивостью.

— Что скажешь?

Что тут сказать? Очень заманчивое предложение для человека в моем положении. Вот только я не могу его принять.

— Простите, ньора Ноэлья.

Я отрицательно качнула головой.

— Отстань от девушки, Нонни, видишь, не хочет она здесь оставаться, — вмешался Винченцо.

— Да помолчи уже, старый, — махнула на него старушка. — А ты, Алессия, иди в свою комнату и подумай. Как следует подумай. Если решишься, я с хозяином поговорю, он мне не откажет, — повернулась она ко мне.

— Нет, ньора Ноэлья. Не уговаривайте.

Как ни хотелось мне огорчать майресссу, но остаться в Адуе значило отказаться от шанса вернуться домой. На это я пойти не могла.

— Ты не отвечай сразу. Иди к себе, отдохни, подумай, — продолжала уговаривать меня Ноэлья. — Не торопись, время еще есть.

Она подтолкнула меня к выходу.

— А помочь с уборкой?

— Не нужно, я сама все сделаю, — ласково улыбнулась старушка, и я решила пока не спорить. Шагнула за порог кухни, но не ушла, а остановилась, прижавшись ухом к закрывшейся двери.

— Что ты на девушку насела, Нонни? — донесся из-за нее сердитый голос Винченцо. — Сама подумай, чего такая красавица в нашей глуши забыла?

— Глупый ты старик, Винченцо! — фыркнула Ноэлья. — Ты видел, как хозяин на нее смотрит?

— И что?

— Да на моей памяти ньор Алессандро ни на кого так не смотрел. Даже на Беату.

— А нам что с того?

— Вот ты мне скажи, часто мы нашего хозяина видим?

— Раз в год. Только девушка-то тут при чем?

— А ты подумай. Если она в Томалли останется, так и ньор Алессандро тут почаще бывать будет. И снова у нас настоящая жизнь начнется, и гости, и праздники, как раньше, при прежнем хозяине. Помнишь, как хорошо мы при ньоре Томазо жили? А сколько слуг было? Жизнь кипела, не то, что сейчас.

В голосе Ноэльи послышалось сожаление.

— Глупости говоришь, Нонни, — хмыкнул Винченцо.

— А вот и нет. Сам подумай — ты хоть раз хозяина таким видел? Да он же с этой служанки глаз не сводит. И пес его спокойным стал. А что, если…

Дослушать я не успела. Двери гостиной открылись, послышались голоса Абьери и его гостя, и я поторопилась нырнуть в боковой коридор, ведущий к моей комнате.

И уже позже, сидя на узкой кровати, попыталась обдумать все, что узнала. Выходит, я не ошиблась, и герцог действительно взял меня с собой не просто так. Что-то ему нужно. Вот только что? Если он хотел сделать меня своей любовницей, ему достаточно было бы просто приказать. Мужчинам, облеченным властью, не отказывают. Уж в этом-то я успела убедиться. Но герцог, несмотря на явный интерес, не стал меня ни к чему принуждать. А ведь я чувствовала, как потяжелело его дыхание, видела, каким желанием пылали глаза, ощущала, каким жаром горела накрывшая мою руку ладонь. Так почему же он не воспользовался своей силой? Очень странно.

А еще мне хотелось бы узнать, что сумел разглядеть его друг, Марко Форнезе. Что его так удивило? И почему Абьери поторопился выпроводить меня из гостиной. И что имела в виду Ноэлья, когда сказала, что Гумер стал спокойнее?

Столько вопросов… Мало мне было старых загадок, так к ним еще и новые добавились.

Я вздохнула и потушила свечу. Знать бы, как там Беттина... Как же я по ней скучала! И как мне хотелось поскорее найти проклятый камень, забрать мою девочку и вернуться домой, забыв этот мир как страшный сон.

— У меня все получится, — прошептала вслух свою постоянную мантру. — Я справлюсь. Надо только настроиться и как следует подумать.

Именно этим я и занималась почти до самого рассвета. А с первыми его лучами поднялась с постели с твердым намерением обыскать комнату герцога и порыться в его личных вещах. Вдруг Абьери носит камень с собой?

Да, знаю, это было бы слишком невероятно, но я должна была использовать подвернувшиеся возможности. Джунио здесь нет, Ноэлья собиралась на ярмарку, а сам Абьери вряд ли будет целый день сидеть в доме. Так что у меня есть шанс использовать эту поездку с пользой.

***

Удача оказалась на моей стороне. Ранним утром, даже не позавтракав, Абьери и Форнезе вскочили на лошадей и умчались, словно за ними черти гнались, а Ноэлья с Винченцо отправились в соседний город, оставив меня «на хозяйстве».

Я быстро навела порядок в комнатах гостя и поспешила в покои герцога. В просторной спальне царила полутьма. Все вещи лежали на своих местах в строгом порядке. Я уже успела заметить, что Абьери очень аккуратен, даже педантичен. Щетка для волос, флакон с ароматическим маслом, магический хронометр — все эти мелочи были разложены на комоде в том порядке, в котором их удобнее было брать.

Я открыла верхний ящик и проверила его содержимое. Чистое белье, шейные платки — ничего интересного. Потянула ручку следующего. Пусто. В нижнем ящике — тоже. Пришлось перейти к небольшому секретеру. В нем оказались письменные принадлежности и чистая бумага с герцогскими вензелями.

Я обыскала всю комнату, заглянула в каждый уголок, но ничего, даже отдаленно похожего на камень перемен, не нашла.

Что ж, глупо было надеяться, что Абьери возит его с собой. Герцог вообще мог не знать о существовании портала. Ветто так и сказал, что пророчества Лючии не следует понимать буквально, и камень перемен на самом деле может быть чем угодно.

Я обвела взглядом расписанные темными розами стены. Плотные, почти полностью закрытые бутоны и нежные лепестки распустившихся цветов, зелень листьев и темная густота стеблей — все они были выписаны так искусно, что казались почти настоящими, а в переплетении гибких ветвей мне виделся определенный порядок. Я присмотрелась внимательнее. Точно, так и есть. Три пышно цветущих розы чередовались с полураскрытыми бутонами, а ветви клонились то в одну сторону, то в другую. И между ними все отчетливее проявлялся прямоугольник, похожий на дверь. Он притягивал взгляд, манил к себе, мне даже показалось, что я слышу почти неразличимый тихий шепот.

Не сдержав любопытства, подошла ближе и коснулась одного из цветков. И в ту же секунду нарисованные ветви раздвинулись, и передо мной открылся узкий проход.

Раздумывать было некогда. По лицу прошелся прохладный ветерок, я шагнула вперед и оказалась в потайной комнатке с узким окном, пропускающим тусклый свет, и странным сооружением у дальней стены, напоминающим то ли алтарь, то ли жертвенник. Почерневший плоский камень, на стенах рядом с ним — мозаика из битого стекла, по двум сторонам застыли подсвечники с оплывшими воском свечами, а в центре камня виднелось небольшое углубление. И вот именно к этому углублению меня и потянуло с неимоверной силой.

В душе вспыхнула надежда. Неужели я нашла? Нашла камень перемен?

В считанные секунды оказалась рядом, протянула руки, коснувшись холодной поверхности, и прислушалась к себе. Нет. Ничего. Пустота. Только шершавая поверхность под ладонями и едва уловимый запах серы.

Я провела пальцами по трещине, расходящейся от углубления, машинально прошлась дальше, по стене, и вскрикнула от боли, порезавшись об острый край стекла.

— Да чтоб тебя!

Неровные кусочки оказались не отшлифованными.

Я зажала пораненный палец и попыталась остановить кровь, но та стекала по руке, капала на камень, просачивалась в углубление и тут же исчезала без следа. Что за чудеса? Завороженная происходящим, я забыла про боль, забыла, зачем пришла, и лишь в тот миг, когда внутри стеклянной мозаики вспыхнули отблески огня, очнулась и отшатнулась от камня. Но тот не отпускал.

«Алессия… — слышался мне тихий шепот. — Алессия… Выпусти. Выпусти…»

Я замерла, пытаясь понять, что происходит. Это не камень перемен. Ветто говорил, что когда я его найду, то почувствую радость и эйфорию, а тут все было совсем иначе. Душу охватил ужас. Инстинкты обострились, заставляя меня бежать, и я бросилась к выходу. Юбка запуталась в ногах, пораненный палец горел огнем, но я торопливо подхватила подол и выскочила из комнаты.

За спиной послышалось тихое шуршание. Обернувшись, успела заметить, как гибкие стебли поползли навстречу друг другу, сплелись и закрыли проход, и спустя пару секунд передо мной была совершенно обычная стена.

Я с трудом перевела дух и без сил опустилась в кресло. Да уж, поиски оказались гораздо рискованнее, чем предполагалось. Для чего Абьери тайная комната? Сердце стучало так, будто я пробежала стометровку. Внутри все сжималось от страха. Во что я ввязалась? Что за алтарь устроил герцог? И откуда появился тот странный шепот?

Я попыталась успокоиться и взять себя в руки. Ничего страшного не произошло. Как бы там ни было, мне удалось обыскать покои Абьери и понять, что камня перемен здесь нет, а это значит, что искать его нужно во дворце. Как говорил дядя Миша? Отрицательный результат тоже результат?

Я замотала палец платком и взялась за уборку, стараясь больше не смотреть на переплетения розовых стеблей. Правда, это оказалось сложно. Меня словно магнитом тянуло к нарисованным цветам. А в ушах все еще звучал разноголосый шепот. «Выпусти… Выпусти…»

— Я не буду думать об этом сейчас. Подумаю об этом завтра!

Мне пришлось сказать вслух любимое выражение, не раз выручавшее в трудную минуту, чтобы перебить надоедливый шепот. Но тот не унимался.

«Алессия! — шелестела в воздухе настойчивая мольба. — Выпусти… Открой…»

— Святая Лючия, да что же это такое?

Не сказать, чтобы я верила в местных святых, но к Лючии — жене ветерийского военачальника, пострадавшей за веру во время гонений, у меня было особое отношение. В ее храме крестили Беттину. И это был единственный счастливый день за многие месяцы скитаний. Помню, стояла тогда перед статуей святой, держала сладко спящую после таинства Бетти, и безмолвно плакала. Эти слезы были первыми с той ночи, как я попала в Саритию, они вымывали из души всю боль и страх, что накопились внутри, всю неуверенность и боязнь будущего, все отчаяние и безнадежность. Каменный лик святой был неподвижен, но в какой-то миг мне показалось, что по белым мраморным щекам тоже текут слезы. И в душе, вопреки всему, появилась надежда.

«Алессия… — вклинились в мои воспоминания еле слышные голоса. — Заверши… Выпусти…»

— Отстаньте от меня! — рявкнула в ответ и собиралась добавить, что не буду никого выпускать, но не успела. Во дворе послышался стук колес, а вслед за ним — громкие голоса. Ноэлья с Винченцо вернулись.

Я быстро оглядела спальню, поправила шторы и выскользнула в коридор, торопясь встретить смотрителя и его жену на кухне.