Глава 23

1997 год.

— Рус, сиди тихо.

— Что там такое, Альберт? Кто эти люди?

— Я не знаю.

Двое мальчиков, забравшись на лестницу, что вела на чердак старого дома, сидели, прижавшись к перилам. Было немного видно большую комнату первого этажа, главная лестница брала начало именно оттуда, шла на второй этаж, к спальням. Но с маленькой, что вела на чердак, закрытый ржавым гвоздем, было видно, что происходит внизу.

Альберт часто так сидел и смотрел, когда к отцу поздними вечерами приходили люди: они курили, немного выпивали и до утра играли в карты. Игра его завораживала, он и сам спер у отца колоду, долго изучал масти, разглядывал картинки. Но все никак не мог понять в свои еще десять лет принцип игры, а спросить у отца было страшно. В дурака-то он играть умел, но игра, которая велась ночами, была совсем другой.

Отец и так оставил его нехотя, когда Альберт сбежал к нему в пятый раз от бабки, которая постоянно пичкала кашей и не давала гулять, проклиная его отца и мать, которая, повесив этот хомут на нее, в лице внука, пять лет назад просто ушла из дома за лучшей жизнью. А папаша — тот еще подлец, шулер и бабник.

— Альберт, ну что там?

— Тихо, — Альберт прошептал, закрывая рот Руслана ладонью.

Этому сопляку, его, можно сказать, брату, было всего восемь. Жутко любопытный, везде сующий свой нос пацан поначалу его раздражал, но потом Альберт к нему привык и даже сроднился с ним. Лучше уж жить с отцом, его новой женщиной Зоей и ее сыном в доме за городом, чем с вечно ворчащей бабушкой в маленькой комнатке в старой коммуналке.

Зоя ему нравилась: молодая, веселая, она постоянно стряпала яблочный пирог и так смотрела на его отца, что Альберту был непонятен ее взгляд.

— Нет, ты, сука, меня плохо понял? Я спросил, ты меня плохо понял?

Внизу раздался крик, мужчина говорил очень громко, голос низкий. Женский визг и плач, а еще причитания. Удар, еще один, грохот. Кто-то кого-то бил. И скорее всего, били его отца.

— Послушай, Петро, я все верну, совсем скоро все верну.

— Он уже задолбался ждать, когда ты все вернешь. Сколько можно, Фирс? Ты что, еще не облапошил всех в свои карты? Ты ведь много выиграл, надо делиться.

— Петро, ну кто кого облапошивает? Покер — это честная игра. Я все верну, если надо, так и передай Мирону. Но не сейчас, сейчас не могу.

— Ты обещал месяц назад. Ему что, еще месяц ждать или год? Ты, сука, меня уже бесишь.

Снова удар, глухой вой, женский плач.

— Да заткните вы эту суку хоть чем-нибудь. И без того башка болит.

Альберт почти не дышал, вцепившись в перила до побелевших костяшек. Даже он в свои десять лет мог понять, что его отец играет в карты не просто так, а на большие деньги. Он чаще выигрывает, но иногда и проигрывает, так было необходимо, чтоб дать понять сопернику, что он тоже уязвим. А вот сейчас эти люди пришли в их дом ночью, чтоб вернуть долг, то, что он выиграл.

— Альберт, мне страшно.

— Тихо, малой, тихо, все будет хорошо. Только не реви.

Ему и самому было страшно. А что, если эти люди не уйдут? А что, если они тут всех поубивают?

— Ну, чего ты запричитала, сучка, а? А ты такая ладная, красивая, может, привести тебя в качестве трофея Мирону, или как залог?

— Отпусти, тварь поганая, и Мирону передай, чтоб сдох, скотина, и чтоб его тело собаки сожрали, а потом высрали.

— Это мама? Да? Мама?

— Тихо, — Альберт едва успел прихватить Руслана, тот кинулся вниз, но этого делать нельзя было, только хуже будет. — Тихо, тихо, не слушай, только не слушай.

— Ну, может, ты сама ему это передашь?

— Да пошел ты, ублюдок конченый. Чтоб тебя воры выебли на зоне.

Даже двум детям наверху была слышна пощечина.

— Ну, ты, сука, меня достала. Парни, держите ее крепче, я сейчас покажу, как будут ее ебать, а не меня на зоне.

— Петро, остановись, прекрати, Петро, мы все вернем. Зоя, черт, ну зачем ты так? Не нарывайся! Петро, стой. Я прямо сейчас все верну, остановись!

Алберт больше никогда не слышал, чтоб мужчина так отчаянно кричал и просил остановиться. Внизу была суета, видимо, отца держали и тут же били, но тот его крик еще долго стоял в ушах.

— Отпусти, сука! Отпусти!

— Сиди тут, — Альберт строго посмотрел на Руслана, тот шмыгнул носом, но никак не отреагировал: лицо бледное, губы трясутся.

— Там мама.

— Сиди тут, я сказал.

Мальчик медленно спустился по лестнице вниз, старые половицы скрипели под ногами, шел босиком. Надо было чем-то отвлечь тех гадов. За первой дверью небольшой чулан, быстро начал смотреть по полкам, на глаза попалась керосиновая лампа. Зоя зажигала ее, когда в доме выбивало пробки. Взял, достал из кармана спортивных штанов зажигалку, что спер у отца. Потряс лампу, проверяя, есть ли там горючее, зажег, вспыхнул небольшой огонек.

— Альберт, я с тобой.

— Я сказал, сиди там, ладно, тихо только, иди за мной.

— Ну, сука, хорош брыкаться, давай снимай трусы сама, не могу ебать баб, что кричат от ужаса, словно их режут. А потом нам твой мужик еще и денег отдаст.

— Петро, остановись!!

Они медленно спустились вниз, постепенно стала видна вся комната. Вещи там разбросаны, на полу осколки стекла. Четверо мужчин, двое из них держали Андрея Фирсова, один — Зою, и тот самый, Петро, высокий, здоровый, в потертой кожанке, медленно расстегивал ремень. Им не было видно Зою, Альберт видел лишь своего отца, который стоял на коленях на полу.

Один лишь его потухший взгляд, Фирсов замечает детей, но чуть видно мотает головой из стороны в сторону, чтоб они не подходили. Альберт, зажав лампу в руках, делает несколько быстрых шагов, кидает ее прямо на середину комнаты. Она бьется, огонь растекается лужей по паркету до самого окна, тут же вспыхивает занавеска. Тот, кто пришел в их дом за долгом, резко оборачивается, огонь обжигает ему лицо.

— Сука! Что, блядь, это такое! Сука!

— Андрей! Андрей! Дети, где дети?

Зоя кричит, стирая со щек слезы, огня становится больше. Андрей кидается на Петро, остальные мужики в панике достают оружие, начинается пальба, от которой закладывает уши.

Альберт тянет Руслана на пол, но он с такой силой рвется вперед, что удержать трудно.

— Не стрелять! Я сказал, никому не стрелять, мать вашу!

Альберт в тот раз так и не понял, что именно произошло, из-за дыма мало что видно, глаза слезятся, и дышать уже становилось нечем. Он тянет Руслана за руку к кухне, к выходу во двор. Надо было спасаться, иначе они задохнутся или сгорят заживо.

— Тащи их на улицу, быстро. Всех на улицу, — они с Русланом услышали только это, прежде чем самим выбраться туда.

Летняя ночь была теплой, ребята пробирались к центральному входу через кусты смородины.

— Что с ними? Где они? Где мама?

— Тихо, Рус, — Альберт шикнул на него, придавил к траве, прижимаясь к ней сам.

— Кто в доме? Говорите, кто это сделал?

При свете яркой луны видно, как его отец зажимает рану в боку, кровь издалека была не красной, как Альберт всегда считал, а черной.

— Никого там нет.

— Конечно, никого, сейчас все к херам сгорит, и никого не будет. Обойти дом, живо. Привести этих выродков, если они на улице, или заблокировать двери. Там же ваши дети, да?

Петро склонился в Фирсову, на правой щеке пузырился ожог, но тот лишь потрогал его, поморщился.

— Ну что, деньги-то где? Говори, или сейчас они сгорят.

— Не трогай детей, я все покажу. Все отдам.

Но парни, посланные Петро, так и не успели обойти дом, в нем раздался взрыв газового баллона, и они упали на землю. Двое мальчиков, оглушенные взрывом, зажали головы руками. Зоя кинулась на мужчину, что держал их на прицеле, раздался выстрел, затем второй.

— Мама?! Мама!

— Стой! Да стой же ты.

Альберт удерживал восьмилетнего Руслана, прижимал к себе, глуша его истерику и слезы, они слышали выстрелы, они прекрасно поняли, что произошло.