81

— Ну, приезжай, — сказал в трубку Даниловский.

Я кивнула и отключилась.

— Привезли? — спросил Нестеров.

Он сидел у меня в гостиной, как гость.

Дальше гостиной мы пока не поднялись. И о ребёнке я ему пока не сказала.

Процесс шёл медленно, хоть и неизбежно, но это был именно процесс — и в этом была его прелесть. Мы не возвращались — мы узнавали друг друга заново. Не держались за прошлое — старались принять действительность такой, какой она была сейчас.

И сейчас я жила в своём доме, они с детьми — в своём, а Марину привезли в СК к Даниловскому.

— Да, ещё вчера, — кивнула я мужу.

— Ещё вчера? — удивился он.

— Ночь она провела в камере. Даниловский брал показания, проверял документы, составлял протоколы и делал вид, что соблюдает все положенные формальности.

— Ясно, — понимающе кивнул муж.

— Поехать с тобой? — поднялся он.

— Меня отвезёт Артём, — посмотрела я на часы.

— Артём? — удивился он ещё больше.

— Она хочет поговорить с Артёмом. А тебе уже звонили?

— Ещё нет, — он сжал зубы.

— Ну, ты знаешь, что делать, — чмокнула я его в щёку.

Он задержал меня за шею, вдохнул запах. Шепнул:

— Да.

Чёрт! Это было очень чувственно. И я так по нему соскучилась. Но не сейчас, когда всё буквально висело на волоске. Так много всего стояло на кону.

Не было нужды ничего добавлять, говорить: «Держи меня в курсе!» или «Я позвоню!».

Конечно, буду держать. Конечно, созвонимся.

Артём нервничал куда сильнее отца. Барабанил пальцами по рулю, ёрзал на сиденье.

Я даже хотела сама сесть за руль, но сына дорога успокаивала, он становился собраннее, внимательнее, а я, наоборот, начинала паниковать, поэтому сдержалась и ничего не сказала.

— Как думаешь, у нас получится? — спросил Артём, когда мы уже подъезжали к назначенному месту.

— Я не знаю, Тём. Но давай доверимся профессионалам. Постараемся им не мешать и ничего не испортить.

— Вот за это я боюсь больше всего — что всё испорчу.

— Ну, значит, испортишь, — сказала я, как говорила всегда. Когда мой сын красил свои первые поделки из пластилина, когда первый раз пёк со мной печенье, когда лепил свой первый пельмень. — Худшее, что может случиться?

— Что отец всё отдаст одноглазому, тот получит желаемое, а потом компания рухнет.

— Она не рухнет. То есть рухнет, конечно, наверняка рухнет и, как сказала Дина, уйдёт под воду, но есть и положительный момент. Во-первых, будем знать: мы сделали всё, что могли. Во-вторых, на этом всё закончится. А в-третьих, руины — это место, на котором можно построить что-то новое, что-то надёжнее, лучше, круче.

— Это ты сейчас про компанию или ваши отношения с отцом? — слегка улыбнулся он.

— Одно другому не мешает, — толкнула я его в плечо.

— Но у вас всё серьёзно? — улыбнулся он шире.

— Скажем так, мы пока в букетно-конфетной стадии.

— Ясно, — кивнул сын.

Он ничего не добавил, но ему заметно полегчало, а это главное.

У здания нас встретили.

Долго вели тёмными коридорами.

— Сюда, Оль, — вышел нам навстречу Даниловский, когда я уже подумала, мы заплутали.

— Ну, что у нас есть? — села я на предложенный стул.

— Не скажу, что много, — сел за рабочий стол Александр. Артём остался стоять. — Щедрым вашего Селиванова не назовёшь, — положил он перед собой полученные бумаги. — Так, всякие мелочи: проституция, порнография, шантаж, вымогательство, мелкое хулиганство, но на пару лет натянуть можно, а если сильно постараться, даже на пяток.

— То есть посадить Марину есть за что?

— Есть, есть, — кивнул Даниловский. — Всё, как обещано.

— Ну ладно, будем считать, эту часть сделки одноглазый выполнил.

Артём рвано, нервно вздохнул.

— А о чём она хочет поговорить? — спросила я.

— Сейчас узнаем, — посмотрел на него Даниловский. — Ну что, пойдём?

— Да, конечно, — встрепенулся тот.

Даниловский позвал дежурного и сам пошёл проводить Артёма.