Глава 3. Анна

Она не вздрогнула, не отшатнулась, не произнесла ни звука.

Поглощённая своими мыслями, она даже слов его не разобрала.

Но словно вспыхнувшая огнём больная рука напомнила ей ощущения, что доставляют ей невыносимые страдания перед ненастьем.

И прижала к животу покалеченные пальцы с острым ожиданием беды. На непогоду и все самые страшные воспоминания в её жизни теперь откликалась именно рука: болезнь отца, его смерть, увечье, тот ураган.

— Простите, — развернулась она, когда темнота в глазах немного рассеялась.

— Я спросил: вы уверены, что ваши молитвы доходят до адресата? — усмехнулся мужчина, что стоял так неприлично близко, что Анна едва не наткнулась на его грудь.

На грудь, затянутую не в камзол, не в мундир, даже не в сорочку, а в исподнее — грубую вязанную рубаху, что обычно надевают под доспехи. К тому же изрядно поношенную и растянутую, от которой несло… спариванием? Она даже не знала, как назвать этот запах, что вызвал в ней какие-то животные ощущения, постыдные, волнующие. Словно он стоял голый. Словно он только что…

— А вы считаете нужно написать письмо? — задохнулась она уже не от боли, от совершенно неведомых ей доселе эманаций, что вызвали в ней какое-то физическое томление и жар.

— Отличная идея, — засмеялся он, — остроумная. Но мой вопрос даже не в том, кто отважится его доставить, а в том насколько будут оправданы мучения смельчака, когда выясниться, что вы просили всего лишь благосклонности какого-нибудь пылкого юноши или, скажем, заговаривали прыщ.

— Я просила здоровья и помощи ребёнку, попавшему в беду, — вспыхнула Анна от возмущения. — Если вы считаете, что это ничтожный повод, по которому не стоит беспокоить Отче… — и замолчала, наткнувшись на его взгляд.

Взгляд чёрный, как бездна, как безлунная ночь, сама преисподняя, но словно подсвеченный медовыми прожилками. Словно ложка мёда в бочке дёгтя, подумала она. Взгляд насмешливый. И восторженный. Так смотрят на дитя, капризное, но любимое.

— Простите, сьер… — решила она, что дело просто в цветных бликах от окон, поэтому его глаза так блестят.

— Бессарион Бриар, — едва кивнул он.

"Ну, конечно!" — только что руками не всплеснула Анна. Кто же ещё мог одеться так вызывающе, явиться в часовню так бесцеремонно, вести себя столь заносчиво и разговаривать так, словно ему сам демон брат.

И вежливость обязывала её сказать: "очень приятно" и представиться, но Анна была так зла, что готова была наплевать на приличия. Да и перед кем их соблюдать, перед этим… она поймала себя на том, что теперь рассматривает его с повышенным интересом. И словно сверяет с тем представлением, что уже сложилось у неё по чужим рассказам.

Нет, он определённо не был красив, по крайней мере с первого взгляда, но в притягательности ему не откажешь.

Черноволосый. Высокий, худой и изящный, словно благородный, но хищный зверь, он выглядел таким же опасным и сильным. Словно затянутым в корсет рельефных мышц, между которыми и смуглой кожей не притаилось ни жиринки. С узкими бёдрами, острыми скулами, жёстким взглядом. Дерзкий, насмешливый, самоуверенный.

— Вижу, вашего имени я сегодня не дождусь, — усмехнулся он, определённо заметив, как она его разглядывает. — Но можете не трудиться, я и так знаю, сьерита Анна. И обо мне, я вижу, вы тоже наслышаны.

— Простите мою бестактность, — опустила она глаза, мысленно коря себя за эту ненужную горячность. Стыдно, что он смог так быстро вывести её из себя, заставить забыть всё, чему её так долго учили: учтивости, скромности, выдержке. — Анна ди Тру, сьер Бриар, — присела она в поклоне.

— Очень приятно, — прошептал он ей в самое ухо, горячо, интимно. И прекрасно знал, что делал. Дождался, когда она испуганно глянет на него, покраснеет, а потом только довольно улыбнулся и вышел.

"Святая Ассанта! — обернулась она к распятью. — Как хорошо, что мы здесь ненадолго. Что наш путь уже завтра продолжится дальше. И я смогу этот ужас и позор забыть, забыть, забыть…"

Но, увы, уехать в отведённый срок не удалось.

— Ты вовсе не обязана со мной сидеть, — бледная, потная, с обвисшими рыжеватыми букельками тяжело дышала на подушках тётя Санти, вытираясь платком.

— Матушки-кондратушки, проклятая инфлюэнца. Не представляю, где я могла её подцепить. Анни, детка, да не возись ты со своей бестолковой тёткой, ни дай Отче, ещё сама заболеешь.

Она зашлась кашлем. И Анна поспешила дать ей отвар, что приготовила блажница коронессы.

— Мина сказала, ты попала под дождь по дороге, — повторила Анна слова служанки, что дополнительно к тётиным выделила ей коронесса во дворце, подоткнула повыше подушку, пока жадными глотками тётушка пила. — Промокла. Замёрзла. Так что никакая это не инфлюэнца, банальная простуда. Тем более с твоими слабыми лёгкими.

Сантивера Тру хотела возразить, но побоявшись очередного приступа кашля, только безнадёжно махнула рукой и снова откинулась на подушки.

Честно говоря, как ни торопилась Анна домой, обрадовала её и эта задержка.

Эдэ Дант сообщил, что мальчик, попавший под колёса экипажа, сильно не пострадал, и пред Оланд обещал заехать и сообщить подробности Анне лично.

— Чему это ты так загадочно улыбаешься? — просипела тётушка, не сводя глаз с Анны, открывшей окно.

— Не знаю, — пожала та плечами, глядя в сад. — Всему. Здесь так красиво.

— Не хотела тебя озадачивать раньше времени, — откашлялась та, — но не могу не спросить. Чем ты планируешь заняться, Анни?

— Чем? Признаться, выбор у меня небольшой, — она невольно отпрянула за штору, увидев выбежавших в сад собак.

Где-то за этими тявкающими и резвящимися прямо на клумбах щенками, сопровождаемая двумя элегантными поджарыми суками обермаска должна появиться Собачья королева, как звали за глаза Оранту Третью. Разведение породистых собак было страстью коронессы.

В этот раз она вышла в сад с мужем. Высокий, добродушный, лопоухий и безобидный корон Одрей по роковой случайности страдал аллергией на собак, а потому предпочитал жить в другом крыле замка, да и в принципе считался фигурой номинальной. В государстве, где испокон веков трон передавался по женской линии было не принято выходить замуж за мужчин сильных, волевых, властных. Но с сыном главы одного из Корнуэльских островов Одреем, улыбчивым, послушным, безотказным, с их "фамильными" оттопыренными ушами Оранте повезло особенно.

— Да, душа моя. Конечно, душа моя, — вот и сейчас отвечал супруге корон, активно кивая на широкие размахивания руками коронессы. Судя по тоскливом

взгляду, он мечтал поскорее покончить с неприятными супружескими обязанностями и уединиться на своей половине.

— Дорогая, — окликнула Анну тётя, — ты не ответила.

— Прости, отвлеклась, — вздохнула она. Почему-то Анне было жалко этого простодушного добряка, боязливо поглядывающего на крутящихся под ногами собак.

— Возможно, пойду учительницей в школу, или возьму для частного обучения пару учениц. Может, меня возьмёт в помощницы знай нашего храма. Что ещё я могу?

Шитьё, танцы, этикет, домоводство. В Пансионе их скорее обучали как быть хорошей супругой, а не активным членом общества. Не будь у Анны за душой отцовского состояния, заработать на жизнь было бы сложно, как любой одинокой девушке в любой стране континента, почитающей законы Досточтимой Церкви.

Анна повернулась к тёте и, судя по её потупленным глазкам, уже поняла к чему та завела этот разговор.

— Хочешь выдать меня замуж?

— Анни, милая, — болезненно сморщилась Сантивера, словно не она начала, её заставили. — Это всё Оранта.

— Коронесса? Она хочет выдать меня замуж?

Вспомнился горячий дружелюбный приём…

— Ах, к чему эти церемонии! Ну идите же, дорогая Анна, я вас обниму, — раскинула руки коронесса. И облобызала в обе щёки, всё охая да ахая: — Ох, а вы даже краше, чем о вас говорят. Ах, как же вы худы, и в чём только душа держится.

Но Анну тогда больше смутило даже не то, как та рассматривала её, словно лошадь на рынке, а как коронесса липла к священнику.

— Анри! Мой дорогой Анри, — льнула она к эдэ откровенно неприлично. — Как я благодарна, что вы вызвались сопроводить мою племянницу. Как рада, что вы не сочли за труд исполнить мою просьбу и приехали…

Анна с новым чувством — тревоги, покосилась в окно на рыжие кудри Оранты.

— И кого же выбрала мне в мужья Её Могущество?

— Она не хочет тебя смущать или неволить, а потому пригласила завтра на обед несколько мужчин, что могли бы составить тебе удачную партию, — бойко произнесла тётя и тут же опять захрипела, закашлялась, но просипела свою любимую поговорку: — Матушки-кондратушки, детки обосратушки, да сколько же можно.

— Завтра?! — невольно вырвалось у Анны. Ригг тоже обещал приехать завтра. И разволновалась: неужели он один из них. — А платье? — тут же спохватилась она, что кроме монастырских тряпок у неё ничего нет.

— Отче всемогущий, вот я старая дура, — запричитала тётя. — Оранта же велела тебе пойти к Лули, чтобы та выбрала из своих нарядов, новые пошить не успеют. А Лули они ни к чему, она очередной раз беременна и уже раздалась в талии.

Всё понравилось Анне в летней королевской резиденции, кроме одного — расстояний.

Невыносимо долгие коридоры, невозможно длинные лестницы и бесконечно длительные переходы, что приходилось совершать, чтобы попасть из одного дворца в другой, крайне утомляли.

А младшая сестра коронессы, сьера Лулианна, и вообще жила с семьёй в другой части парка, верхней.

Анна на пять слоёв покрылась потом, вышагивая по широким парковым аллеям.

Тенистые уголки сменялись нарядными партерными цветниками, шумные фонтаны — замысловатыми узорами клумб, каменные мостики над речушками, неспешно несущими зелёные от ряски воды, плавно перетекали в шелестящие остролистными злаками поля, мраморные статуи нимф с крутыми бёдрами провожали её пустыми глазами, а Анна всё шла и шла, и шла…

— Провалиться, — в изнеможении села она на деревянную лавочку, чтобы вытрясти камешек, попавший в туфлю, когда со спины послышался конский топот.

Она встала, втайне надеясь, что это коляска. Сама попросить экипаж для поездки в Девичий замок, как называлось обиталище Лули, она не посмела — невелика птица.

Но это был одинокий всадник.

— Куда же собралась прекрасная сьерита в полуденный злой? — подняв облако пыли, остановился рядом с ней не кто иной как Бессарион Бриар. — Да без зонта, — он недобро глянул в жаркое марево неба.

"Не ваше дело!" — так и рвалось на язык, но помня свою прошлую оплошность, Анна сдержалась.

— К сьере Лулианне, Ваша Верность, — присела она в поклоне, правда не слишком низко, так, скорее изобразила его.

— Моя Блистательность, — поправил он и довольно усмехнулся.

"Отчевы козявки!" — выругалась Анна по себя. Опять попала впросак. И ведь так хотела про него забыть, что не удосужилась и уточить.

— Простите, Ваша Блистательность, мою невежливость, но вы не представились.

— И сделал это намеренно, — блеснул он улыбкой. — Вас подвести, моя прелесть?

Она испуганно уставилась на чёрного как смоль коня. На всадника в седле, сегодня кстати одетого в сорочку из тончайшего сукна, белую, даже нарядную.

— Что вы имеете в виду?

— Вот это!

И быстрее, чем Анна успела взвизгнуть, перегнулся, подхватил её за талию и усадил перед собой в седло.

— Что вы себе позволяете! — возмущённо дёрнулась она.

— Всё, что угодно, — прижимая её к себе одной рукой, Бриар пришпорил коня. И подковы по утоптанной земле зацокали едва ли громче, чем забилось сердце Анны.

— Вы не посмеете…

— Уже посмел. Сиди смирно, прелесть моя, а то падать придётся вместе, а это знаешь, не очень приятно, — он перехватил её, бережно прижав к себе. И Анна в ужасе закрыла глаза: он её погубит. Её честное имя, её репутацию, её душу… Никогда её не обнимал мужчина, но — отчевы седины! — это… приятно.

— Тебе нечего бояться, — голос Бессариона как обычно звучал спокойно и насмешливо. — Я не похищаю юных дев, не насилую и ни к чему не принуждаю. Только если они приходят сами и умоляют. Так что тебе ничего не грозит, кроме небольшой приятной поездки в место, которое вряд ли тебе кто-то кроме меня покажет.

— Поездки? — открыла она глаза и встрепенулась.

— Здесь недалеко, — убрал он руку, позволив ей сидеть свободно. — А потом, конечно, в целости и сохранности, я доставлю тебя к Лули.

— Сьер Бриар…

— Бесс, — шепнул он.

— Если нас кто-то увидит. Если, — Анна так разволновалась, что не находила слов.

— Как честный человек я буду обязан на тебе жениться. И слово наследника Пелеславского престола, я сдержу своё обещание.

"Ни за что", — стиснула Анна зубы. И опять это чувство надвигающейся беды скрутило пальцы. И что-то смутное, знакомое, из далёкого сна: "Когда ты вырастешь, я на тебе женюсь", тоже заставило болезненно сморщиться.

— Рука! — выдохнула она и с силой стиснула запястье.

Коня, что взял курс куда-то вверх по холму, Бесс даже не приостановил, задрал рукав её платья, сорвал перчатку и прижался губами к страшным, словно обугленным пальцам.

— Нет, — только и успела жалобно попросить Анна. Крепко зажмурилась от стыда, беспомощности, неловкости, паники. — Пожалуйста, сьер Бриар!

— Никогда. Ни о чём. Меня. Не умоляй, — жёстко произнёс он. — И никогда не стыдись своих ран. Особенно тех, что уже нельзя излечить, моя отважная девочка, — он осторожно разогнул больные пальцы и снова поцеловал, теперь ладонь.

И много чего почувствовала Анна: как мурашки побежали по коже, как встали дыбом волоски по всему телу, как замерло в груди, зашлось дыхание. Но главным было то, чего она не почувствовала: боль прошла.

В молчании они преодолели один холм, потом второй. Вернее, оглушённо молчала только Анна, шевеля пальцами во вновь натянутой перчатке и не веря, что действительно они перестали ныть, совсем. Бесс же как ни в чём ни бывало рассказывал:

— Когда-то на этих холмах стоял город. Величественный древний Ларсхоф, как и поныне называют эти места. Но тогда это была столица древней Энтдоры. И правил ей великий Ларс Беспощадный, объединивший семь разрозненных мелких царств, донимавших друг друга междоусобными войнами, — он задрал голову к небу.

Солнце, словно каясь за причинённые сегодня Анне страдания, стыдливо прикрылось единственным облачком, и в воздухе даже повеяло свежим ветерком.

— За что же его прозвали Беспощадным? — удивилась Анна. На уроках истории им никогда не рассказывали ни о каком Ларсе.

— Это долгая история. Жестокая и кровавая. Может, когда-нибудь я тебе её и расскажу. Но не сегодня. Сегодня день сказок. И в одной из них говорится про жену Ларса. В древнем Ларсхофе поклонялись не Небесному Богу, а этой женщине, вполне земной, но божественно прекрасной. Её звали Аннелион. Но за свою красоту она получила имя Бельри.

— Бельри? — даже обернулась к нему Анна. И тут же смутилась, увидев его небритый подбородок и скулу, покрытую тёмной щетиной, так близко, что поторопилась отвернуться и не умничать, что она знает, что это означает "искушение" и что так называется его замок.

— Все гадали в чём секрет её красоты, — словно и не заметив её метаний, продолжил Бесс. — Нежной кожи необычного медового цвета. Блеска светлых волос, что словно переливались на свету. И ярких глаз редкого синего оттенка, что искрились, словно морские волны ласкали золотой песок. И у неё, конечно, был секрет…

Конь, управляемый так умело, словно принимал решения сам, встал у нагромождения камней. Бесс спрыгнул и подал Анне руку.

— Хочешь спросить меня какой? — улыбнулся он, ссаживая девушку на землю.

Убаюканная его голосом, расслабленная, лёгкая, смелая, как всегда с ней бывало, когда отступала боль, Анна только улыбнулась в ответ:

— Надеюсь, мы затем и приехали. Вы ведь расскажите?

— И даже покажу, — пригласил он её за собой в расщелину, которую и не найдёшь, если не знать — так плотно стояли друг к другу камни.

Они протиснулись боком, затем присели и буквально проползли под упавшим валуном. Потом, увлекаемая рукой Бесса, Анна двигалась наугад, ослеплённая полыхнувшим в просвет солнцем. И, пройдя по каменистой насыпи, замерла и часто заморгала, не веря своим глазам. Перед ними идеально ровным кругом, золотой монетой сияло озеро. И солнечный круг отражался на поверхности воды как герб с апельсиновым деревом на аверсе монет Энта.

Анна подошла поближе и заглянула в совершенно прозрачную воду. Все берега идеальной чаши небольшого водоёма были словно осыпаны золотым песком, даже золотыми самородками — так выглядели издалека камешки.

— Таинственная красавица купалась в золотом озере? — тронула Анна воду и от неожиданности отдёрнула руку — вода была горячей.

— Нет, — прозвучало в ответ.

И Анна едва успела зажмуриться. Отчевы пятки! Да когда он уже успел раздеться! И только услышав всплеск, отрыла глаза.

Этот сумасшедший сиганул в воду. Но если бы не нырнул, она бы и не поняла, как на самом деле там глубоко. Казалось, озеро мелкое, куре по колено, дно вот. А на самом деле в той глубине Анна уже едва видела гибкое мускулистое тело Бесса, — слава Отче! — поплывшего хотя бы в подштанниках. Вот по этому белому пятну она и поняла, что там у дна в сторону идёт подводная пещера.

Бесс исчез в ней. Анна ждала, не сводя глаз с тёмного облачка, что он за собой оставил. И уже не на шутку начала волноваться. Время шло, а его всё не было и не было.

— Ну не жабры же у него, в конце концов, — сердилась она, сидя у края и растирая в пальцах песок, что только сверху казался золотым. Стоило протянуть руку и золотой налёт рассыпался как пенка, обнажая обычную серость дна. — Прибью, нервомотателя!

И подскочила, увидев метнувшуюся со дна тень.

— Сьер Бриар! — сжала она кулаки, когда, откинув назад мокрые волосы, он опёрся руками о край и вылез, и тут же отвернулась.

Да сколько же можно! Ведь взгляд невольно упал туда, где под тонкой мокрой тканью как на ладони было видно всё, что разглядывать в его штанах ей никак не разрешалось. Постыдное. Запретное. И хоть сравнить ей, конечно, было не с чем, по ощущениям в густых чёрных зарослях волос виднелось немаленькое такое "хм".

"И как это теперь забыть?" — резко выдохнула она, едва сдержавшись, чтобы не прижать руку к животу.

Девушке, выросшей в монастыре, такие откровения даже на картинках видеть приходилось нечасто, и она совсем не ожидала, что от вида мужской плоти внизу её живота вдруг так томительно заноет.

Анна слушала, как хрустят камни под ногами Бесса, пока он одевался. И чтобы успокоиться, усердно разглядывала остатки мозаики на разрушенных камнях, что раньше, видимо, были частью стен. Странно, но в одной стене даже сохранилось ржавое кольцо, вроде тех, к которым в тюрьмах приковывают узников.

— Можешь поворачиваться, — усмехнулся Бесс, но раньше, чем Анна его послушалась, подошёл сам. — Переволновалась?

— Вовсе нет. Вот ещё! — фыркнула она и уставилась на предмет, что он протянул на ладони. — И в чём же был секрет красоты этой Бельри?

— Аннелион, — напомнил он. — В смелости. Она приручила Стража преисподней, и он приносил ей оттуда золотую пыльцу, что и делала её такой привлекательной.

— А это что? — рассматривала Анна овальное колечко из жёлтого металла, что взяла с его руки. Вроде обычное, плоское, разъёмное, но со странными насечками, похожими на буквы, и подозрительно тяжёлое для размера с фалангу большого пальца.

— Кольцо с цепи стража.

— Вы шутите? — подняла она на Бесса глаза и тут же опустила, выдержать его взгляд нужна была смелость не меньше, чем у жены Ларса Беспощадного. — Разве стража удержишь на такой тонкой цепочке?

— А зачем его удерживать? — усмехнулся Бесс и, как всегда, до того, как Анна успела возразить, достал шнурок с маленьким веером, что она не снимала с шеи и, сделав петельку, закрепил колечко рядом. — Потом на эту цепь повесили ключ от врат ада.

— Потом? — переспросила она, но он не ответил. — Это же просто сказка, легенда. А ещё страшилка. Такие рассказывают на ночь. Про то, как демон, сын Отче, поставленный им соблюдать в преисподней порядок, украл ключ, открыл врата и сбежал. И вышли за ним в мир людской пороки. И ходит по сей день по земле Страж, бряцая цепями и спрашивая каждого: — Где-е мой ключ? — страшным голосом произнесла Анна, резко подняв руки с растопыренными пальцами.

Ох, как они визжали в своих кроватях, когда в Пансионе играли в эту игру. Когда кто-нибудь из старшекурсниц обязательно стучал чем-нибудь железным по

спинке кровати, кто-нибудь рассказывал низким хриплым голосом, кто-нибудь крался по комнате, а малышня от страха пряталась под одеялами. И никто не знал чьё одеяло откинут в темноте и спросят: Где-е?

Но Бесс не испугался. Засмеялся.

— Я же говорю: сегодня день сказок. И тебе теперь точно не страшен Страж. С кольцом от его цепи на шее он тебя не заметит, — он глянул в небо. — Нам пора.

Они пробрались обратно через камни. Пешком спустились с холма. А потом Бесс снова посадил Анну перед собой в седло. И только здесь она увидела на его запястье глубокий кровавый след, словно от когтей.

— У тебя кровь, — показала она на руку. — Надо обработать.

— Ерунда. Царапина, — поспешно раскатал он рукав и прикрыл раны. — Но предлагаю закрепить обращение на "ты", — отстегнул от седла фляжку, открыл и протянул.

— Я спиртное не буду, — уверенно покачала головой Анна.

— Это вода, — уверил Бесс.

А пить действительно хотелось. Анна бесстрашно глотнула и задохнулась, когда эта "вода" обожгла горло. Закашлялась. Мучительно. До слёз. И со злости стукнула Бесса локтем в живот.

— Ах! А! А! — притворно согнулся он, а потом зашептал: — Не будь такой легковерной. — Поднял фляжку: — Твоё здоровье!

Недалеко от Девичьего замка он спрыгнул и пошёл пешком, ведя коня под уздцы.

И Анна думала в замок он не пойдёт. Но — Отчевы подмышки! — это же был Бесс.