Глава 21

Тишина, упавшая в этот момент на меня, кажется оглушающей.

Словно внезапно у телевизора выключают звук, оставляя только изображение. И изображение это ужасно.

Я смотрю в темные глаза Каза, завороженная стремительно меняющимися эмоциями в них.

Удивление, безмерное, безграничное, словно Каз не верит в случившееся, не допускает ни одной реальности, в которой было бы возможно подобное развитие событий.

После — шок. Он проступает внезапно и быстро пропадает, если бы не отслеживала так жадно, не смотрела в глаза без отрыва, то и не заметила бы.

Ярость, острая, всепоглощающая, страшная. Надо отшатнуться, потому что ударит. Он меня точно сейчас ударит… И я это отчетливо понимаю по безумию в черных зрачках, сменившему ярость.

Я посмела сделать то, чего он не ожидал. И никто не ожидал, судя по гробовому молчанию мужчин вокруг нас.

И я буду наказана.

Алекс бы непременно…

В это момент Каз делает резкое, вообще не уловимое движение ко мне. Отшатнуться не успеваю, да и смысла нет… Достанет. Они всегда достают…

Обреченно закрываю глаза, принимая ситуацию и ответ на нее.

И мир неожиданно переворачивается.

Я лечу, ощущая тупую боль в ребрах, словно их обручем стиснуло, таким, что даже не вздохнешь, а затем воздух и вовсе выбивается от удара в живот. Тоже тупого, давящего… Не болезненно, но неприятно.

В шоке открываю глаза и смотрю в перевернутый мир.

Мужские изумленные лица прямо на уровне моей головы, ринг с кровавыми разводами, перевернутое ведро, тряпка…

Затем мир опять сотрясается, и я вместе с ним! Это Каз спрыгивает с ринга со мной на плече.

Пол, мужские ноги, все стремительно меняется, в ушах нарастает гул, сквозь который слышу поистине дикий мужской рев! Куда там тому, что до этого было, когда тут кого-то уронили и забрызгали кровью весь ринг!

Там не было такого восторга, как сейчас.

— Каз! Красавчик!

— Да! Накажи ее!

— Офигеть, Каз!

Мужчины кричат еще что-то, громко, не стесняясь в выражениях. Сыплют советами, что Казу нужно сделать со мной, как именно наказать.

И я бы многое дала, чтоб этих слов никогда не слышать и не запоминать.

Лицо, наверняка красное от того, что вниз головой на плече у Каза вишу, теперь пылает огнем, в глазах темно, в горле сухо, в животе — больно!

Он меня на плече несет!

Словно… Словно первобытный человек добычу!

И я только в этот момент осознаю свое положение полностью, отхожу от шока, насколько это вообще возможно, пытаюсь сделать вдох и принимаюсь ерзать на плече в тщетных попытках спрыгнуть, увернуться!

Надо же, я ждала удара, была готова к тому, что размажет сейчас в тонкий блин по этому рингу, или заорет, оскорбляя и унижая.

Но вот к тому, что меня просто молча взвалят на плечо и понесут куда-то, как бессловесную, не стоящую никаких объяснений и разговоров обузу, вообще не была готова.

В голове это реально не укладывается сейчас.

Принимаюсь бессильно колотить кулаками, со все еще надетыми на руки перчатками, по спине бессовестно пользующегося своей силой мужчины, кричу, но меня вообще не слышно из-за зрительской поддержки Каза.

А мои попытки сопротивляться приводят лишь к тому, что голоса советчиков становятся настойчивей и громче, а тяжелая рука, легко удерживающая меня на плече и так же легко пресекающая все мои попытки освободиться, еще тяжелее…

Каз пинает какую-то дверь, и через мгновение мир опять переворачивается, а я лечу спиной вперед, с невнятным жалобным криком.

Падаю на мягкое, задыхаюсь, тут же переворачиваюсь, чтоб встать, чтоб подальше от него, подальше!

А меня ловят за ногу и опять швыряют обратно.

Снова пытаюсь встать, но тяжеленная, словно каменная плита, ладонь, припечатывает обратно, вышибая воздух из легких. И остается лежать. На груди. Затем перемещаясь к горлу и сжимая. Не больно, но очень жестко, без намека на то, что отпустит.

— Лежать!

Голос Каза, склонившегося надо мной, холодный, взгляд — еще холоднее, жестче.

И я подчиняюсь.

Нельзя не подчиниться, когда так командуют и так смотрят.

Мы замираем в этом положении: я — на спине, с судорожно прижатыми к груди руками в желтых резиновых, перепачканных кровью перчатках, а Каз — надо мной, нависнув лицом к лицу и упираясь одной рукой в подушку дивана возле моей головы, а другой — придерживая меня за горло, чтоб не дергалась.

Я смотрю на него, в яростное, темное лицо и не дышу. Страшно, так страшно!

Глаза у него ужасные просто, черные, безумные… Он же совершенно сумасшедший… Абсолютно…

По глазам Алекса всегда можно было отследить момент, когда ударит…

А тут…

Сплошная чернота. Мрак кромешный. Жуть…

И эта жуть мешает мне дышать, туманит мозг, не позволяет ни одной мысли прокрасться в голову.

Каз оглядывает меня, выражение глаз страшное, непонятное, жадное какое-то и одновременно… смятенное. Словно он все еще в шоке от случившегося и не понимает, как это произошло, и что сейчас делать…

Я боюсь даже невольным движением ресниц нарушить этот момент, потому что знаю, что следом будет… Что-то непременно будет. И не факт, что хорошее. С моим везением-то…

Каз тяжело дышит, и кажется, что с каждым мгновением все тяжелее и тяжелее, а взгляд его из яростного становится задумчивым.

Ладонь с моего горла переползает выше, я успеваю лишь жадно глотнуть воздуха, а жесткие пальцы медленно стягивают с лица маску, освобождая губы.

Сухие, невозможно сухие, ощущение, что в пустыне побывала, настолько болезненно сейчас. Кажется, что они потрескались даже от обезвоживания.

Каз смотрит на меня, на губы, и этот тяжелый взгляд не позволяет снова вздохнуть… Облизнуть, чтоб хоть чуть-чуть получить облегчение…

Пальцы тянут маску ниже, стаскивая ее окончательно, а я, вообще без мыслей, упираюсь ладонями в перчатках в каменную грудь. Желтая резина странно смотрится на темной ткани рубашки, и я отстраненно думаю, что наверняка в крови его испачкаю… Уже испачкала… На щеке — кровавый отпечаток…

И теперь тут тоже… И на диване, наверно… И зачем он так смотрит… Почему медлит? Почему не бьет? Я же заслужила… По его мнению…

Смотрю в его глаза, не отрываясь, сил у меня на это просто нет. Вообще ни на что сил нет. Только смотреть, только умирать от непонятного страха, необычного такого, от волнения, тоже странного, ни на что не похожего…

Зачем он так?..

Я же умру… Я же…

Это какой-то чудовищный транс, морок, безумие, черное, удушающее… Наваливается, льется из его глаз на меня…

Жесткие, с царапучими подушечками пальцы возвращаются опять к лицу, прихватывают за скулы неожиданно властным, грубоватым движением, заставляют невольно приоткрыть губы…

А затем Каз меня целует.

И я понимаю значение выражения “умереть от ужаса”.