Глава 44

— Деньги? Отдашь? — мужик, страшный, до жути страшный, все так же нависая надо мной, изучает лицо, словно не верит в то, что только что услышал.

От него резко пахнет неприятной смесью табачной вони, старой нестираной одежды, немытого тела. И я чувствую, что еще чуть-чуть — и стошнит. Изо всех сил держусь, стараясь не отводить взгляда, хотя это ужасно тяжело, потому что рядом, там где Ланка со вторым мужиком, что-то явно происходит, очень нехорошее, и я обливаюсь холодным противным потом от одной мысли о том, что именно там может происходить… И где Вальчик? Где?

Словно ответом на мой немой ужасающий вопрос, детский тонкий плач из спальни:

— Мамамамамама-а-а-а…

Вальчик тихонько стонет на одной тоскливой ноте, словно маленький котенок, потерявший теплый и безопасный мамин бок.

И это еще сильнее давит на меня, сводит с ума, лишает вообще какой-либо способности связно мыслить!

Мне нужно прекратить этот ужас, мне нужно остановить это!

— Да! — выдыхаю я твердо, глядя в жуткие глаза мужика, — отдам! У меня в сумке! Возьмите! И уходите!

— Кость, глянь в сумке у нее, — не отрывая от меня взгляда и не двигаясь с места, словно ему нравится находиться так близко, практически лицом к лицу со мной, говорит мужик.

Его напарник, что-то нечленораздельно матерно прорычав, встает и идет в прихожую, где как раз валяется моя сумка.

Я сжимаю губы, вскидываю подбородок, почему-то не в силах сдержать роста внешнего протеста против происходящего… Это незнакомое мне ощущение, странное, ведь, казалось бы, Алекс окончательно выбил из меня любое желание протестовать. И я получше многих знаю, как себя вести с агрессивным мужчиной, которому не можешь ничего противопоставить.

И буквально месяц назад я бы себя именно так и вела, наверно… Прятала взгляд, униженно отворачивалась, изо всех сил показывая свою покорность, умоляя не трогать, не делать больно…

Но, похоже, новая жизнь, острое и яркое ощущение свободы, радость от того, что могу снова писать, что в голове рождаются новые образы, картинки, а еще понимание, что вокруг есть люди, которые относятся к тебе с уважением, что-то сделали со мной, перевернули мое восприятие… Хотя, пожалуй, даже не это.

Каз, наше с ним общение, сломали запущенную и, казалось, навсегда уже установившуюся программу… И теперь вести себя, как прежде, становится смерти подобным.

Я позволю себя убить, но больше не позволю унизить.

Похоже, какой-то отблеск именно этого жесткого намерения умереть, но не покориться, замечает мужик, по-прежнему нависающий надо мной, потому что губы его внезапно разъезжаются в усмешке, а противно пропахшие табаком пальцы подхватывают меня за подбородок, разворачивая и приподнимая. Заставляя смотреть в мутные равнодушные глаза.

— А ты — та еще зажигалка, да? — хрипит он, и от новых интонаций в прокуренном голосе становится жутко.

И вот сейчас бы прогнуться, спрятаться, чтоб потерял интерес, чтоб оставил в покое… Это же правильно, это же логично…

Но губы сжимаются сильнее, а подбородок вскидывается выше. Пош-ш-шел ты!

Мужик сужает глаза, и я всем своим болезненным опытом осознаю, что сейчас меня ударят. По лицу.

Страшно?

До ужаса.

Но не отвернусь! Хватит с меня!

Все внутреннее мое чутье, такое больное, наработанное тяжелым общением с психопатом и насильником, вопит, что не вовремя я! Не вовремя сейчас с характером!

Но оно никогда не бывает вовремя. Бывает только допущенная слабость. Как у меня когда-то. И осознание себя в грязи после. Из которой не выбраться, в которой тонешь и захлебываешься ею…

Я больше не буду в этом. Только не так!

Наверно, я бы сейчас сполна получила за свой взгляд и за свой некстати проснувшийся гонор, но тут мужика отвлекает напарник, притащивший мою сумку из коридора.

— Есть!

Мужик встает в полный рост, идет к приятелю, и они принимаются вместе пересчитывать деньги.

А я ловлю напряженный и изумленный взгляд Ланки. Она смотрит то на мужиков, то на меня.

И я, пользуясь моментом, указываю ей бровями на коридор.

Пока они заняты, можно сбежать! Можно позвать полицию! И, в конце концов, они, поняв, что кому-то удалось ускользнуть, могут испугаться и уйти! Не будут же они убивать… Нет, не должны… Они же за деньгами…

Ланка, поняв мой намек, только отрицательно качает головой и болезненно морщится, когда Вальчик опять тоскливо плачет в комнате. Она не бросит сына и меня на растерзание этим тварям.

Мне плач племянника так по сердцу бьет, так плохо становится, так больно… Он один там, маленький и беспомощный… Что он успел увидеть, пока не оказался в этой комнате? Может, эти звери его напугали сильно…

От обилия эмоций голова кружится, перед глазами все плывет.

Смотрю на мужиков, изо всех сил надеясь, что они уйдут сейчас! Пусть уходят уже!

— Два тут, — кивает тот мужик, что ходил за деньгами в коридор, а второй поворачивается опять ко мне, швыряет сумку на колени.

Машинально ловлю, прижимаю к себе.

— Все, — спрашиваю спокойно, — уходите, пожалуйста. Вы напугали ребенка.

— Шустрая какая, — усмехается мужик, что до этого говорил со мной, — ее придурок нам должен четыре.

— Откуда четыре? — изумленно ахает Ланка, и что-то такое с ее лицом происходит, что я, забыв обо всем, порываюсь к ней, боясь, что сестра сознание сейчас потеряет, — он же… Он же взял… Полтора миллиона…

— Ну так он их взял, но не отдал же, — спокойно отвечает мужик, а затем бросает мне резкую команду, — сидеть на месте!

Я падаю обратно на кресло, пытаясь раздышаться, от ужаса и осознания ситуации ничего не соображая даже.

Четыре… Четыре миллиона! Невероятная сумма… Как он мог?

— Ну так ловите его, ловите сами! Мужики вы или нет? — кричит Ланка, неожиданно воскресая и приходя в себя, — зачем с бабами и ребенком-инвалидом воевать? Вам самим не западло?

— А ты на голос не бери! — тут же срывается на нее мужик, что до этого говорил на ухо ей гадости, — нам бабки нужны, а с кого их получать, плевать!

— Послушайте… — я пытаюсь вынырнуть из болота, найти в этих зверях хотя бы что-то человеческое, — у нас больше нет… Эти деньги… Это было на лечение ребенка, понимаете? Господи… Ну вы же не можете быть такими… У вас же дети есть, наверно…

— И эти дети хотят жрать не меньше твоего инвалида, — холодно отвечает тот мужик, что до этого пугал меня. Он деловито убирает деньги в поясную сумку, на мгновение приподнимая руки, и я вижу за поясом его джинсов рукоять пистолета.

Она завораживает меня настолько, что приходится моргать, чтоб чуть прийти в себя.

— Ладно, на сегодня все, — с удовлетворением продолжает мужик, — завтра придем за остатком. Так что вам лучше или своего придурка найти, или бабки.

— Но у нас нет… — Ланка тоже привстает, но под жестким взглядом мужика падает обратно, — и завтра они не появятся…

— Квартиру продай, — пожимает плечами мужик.

— За один день?

— Да мне плевать… Хотя… Сотку могу скостить. — Тут он задумчиво осматривает меня с ног до головы, и от этого взгляда становится мерзко. Не ошиблась я, значит, в своих опасениях… — Иди сюда.

— Что? Вы с ума сошли? — Ланка опять привстает, а второй мужик тут же роняет ее на кресло обратно, — прекратите!

Я сижу, вцепившись в подлокотник закаменевшими пальцами, смотрю снизу вверх, как ко мне приближается… Не грязно пахнущий мужик, нет! Это Алекс. Он не похож совсем, но суть та же. Взгляд тот же. Змеиная, жуткая усмешка та же. И похоть вперемешку с наслаждением от чужого ужаса в глазах…

Мелькает в голове совсем некстати недоумение, как я могла подумать, что Каз похож на Алекса? Они же кардинально разные…

А вот тут — словно брат-близнец…

И нет, мне не страшно почему-то. Противно. Противно, что воскрес, чего я так боялась все это время. Что смотрит опять, по-животному жадно и мерзко. Что в голове своей вертит картинки того, что хочет со мной сделать. Я словно опять грязью дышу. И вступаю в эту грязь. Я не виновата! Но почему-то так происходит, что чувствую себя виноватой.

Он становится напротив, протягивает руку и снова подхватывает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Да прекратите же! — уже отчаянно кричит Ланка, и фоном ей — бесконечное и беспомощное “Мамамамамама-а-а-а…” Вальчика из спальни… — Я продам квартиру! Я найду деньги! Не трогайте!

— А нормальная идея, Васек! — гогочет второй мужик, — типа, штрафные. Я — следующий! Или сейчас эту… А потом поменяемся!

— Прекратите! Нет! — Ланка кричит, Вальчик, слыша ее полный страха голос, начинает еще громче плакать…

А я словно в коконе сейчас нахожусь.

Слышу это все, понимаю. Но не воспринимаю. Потому что смотрю в глаза того, кто нависает надо мной. И читаю в его взгляде, таком знакомом, до боли в сломанных когда-то ребрах знакомом, что это — только начало. И совсем неважно, что мы сейчас скажем, что пообещаем. И даже неважно, если вдруг мы к завтрашнему дню найдем деньги.

Просто так они отсюда сегодня не уйдут.

Это намерение, очень четко обозначенное сейчас, словно срывает у меня внутри какой-то стоп-кран. Потому что нельзя доводить беззащитную жертву до точки. Алекс это знал. И никогда не переходил грань целиком, наслаждаясь балансированием на острие. Но он хорошо изучил меня.

А этот… Нет.

И, к тому же, я сама себя уже не знаю.

Сегодня ночью появилась какая-то новая “я”, другая, отличная от прежней кардинально.

И именно эта новая “я” сейчас готова умереть. Но не изваляться опять в грязи. Хотя, это было бы проще и безопасней.

Эта новая “я” облизывает губы и, глядя в глаза своему насильнику, Алексу, тянет руки к поясу его джинсов.

Мужик спокойно подходит ближе, усмехается:

— Ну вот так бы давно… Будешь хорошей, я двести вычту. Будешь послушной?

— Маруся! Маруся, нет! — Ланка уже плачет, копошится в своем кресле, пытаясь бороться с другим мужиком и бесконечно проигрывая ему. Но я не смотрю на них. И не слышу бессильного детского плача из спальни. Я в своем коконе.

И в нем я улыбаюсь и киваю в ответ на вопрос мужика.

И мягко тяну пальцы к ремню джинсов.

Так же мягко, легко очень, вытаскиваю пистолет за рукоять, продолжая улыбаться и смотреть точно в глаза, целюсь и, под растерянное “Ты чего?”, нажимаю на спуск.

Я не умею стрелять, я не знаю стоит ли пистолет на предохранителе или на чем он там должен стоять… Я просто делаю то, что должна. И действую так, как ведет меня кто-то сверху.

За руку ведет.

И спусковой крючок нажимает…

Я не слежу за своими пальцами. И смотрю только в глаза Алексу. Его убиваю сейчас. Окончательно. Навсегда теперь.

Выстрел гремит так, что глохну, а мир вокруг меня трескается. Это кокон разлетается на куски, наверно.

Отдача выбивает пистолет из моих ослабевших пальцев, а мужик, все так же стоя надо мной, удивленно смотрит то мне в лицо, то на стремительно расплывающееся красное пятно на животе.

И я смотрю.

И улыбаюсь, да, хотя очень больно ушам и еще больнее пальцам, из которых силой отдачи вывернулся пистолет.

Где-то за пределами моего сузившегося до метра мироздания что-то происходит. Я улавливаю движение краем глаза.

Кажется, мужик, тот, второй, пристающий к Ланке, что-то кричит. По крайней мере, рот у него раскрыт. И Ланка кричит.

А затем мужик вскидывает руку в моем направлении. Тоже с пистолетом.

Откидывает в сторону бросившуюся на него сестру.

Грохот оглушает второй раз, хотя, разве это возможно?

Меня почему-то чуть-чуть вжимает в спинку кресла, словно кто-то мощный толкает в грудь.

Но я не обращаю на это внимания, полностью поглощенная все расплывающимся красным пятном на животе Алекса.

И мысль о том, что я его убила, оказывается последней перед тем, как наступает оглушающая тишина и темнота.

Но даже в этой темноте и тишине мне хорошо и практически не больно.

Потому что я убила Алекса.

Насовсем.