Глава 26
— Ань, я тебя, конечно, прикрою, но это никуда не годится… У меня свои планы, так не делается… — голос сменщины занудно рвется из динамика, заставляя меня морщиться и , в итоге, прервать ее:
— Зой, я тебя хоть раз просила? И сколько я тебя выручала?
Зойка замолкает, видно, все же совесть не до конца убита, потом вздыхает:
— Выручала, да… Я же не отказываюсь… Просто предупреждать надо заранее, а не прям в конце смены! Я тебя всегда предупреждала!
Мне хочется напомнить ей пару случаев, когда не предупреждала, даже не звонила, а просто тупо не являлась на работу, потому что накануне жестко переборщила с отдыхом и даже капельница не сумела бы поднять зомби к работе… Хочется, но молчу.
Начну выговаривать, Зойка закусится, и будет конфликт, а мне этого сейчас вообще не нужно.
— Ну прости, — примирительно бормочу я, поглядывая на выразительно закатившего глаза Ваньку, — так получилось…
— Так получилось у нее… — ворчит Зойка, но затем сменяет гнев на милость и соглашается подменить меня сегодня на работе.
Я, несмотря на выговаривание сейчас и сто процентов в будущем, ей благодарна, потому что вторая смена подряд, особенно, если ты к ней морально не готовилась и планировала отдыхать и отсыпаться, настраивалась на это, дикая тяжесть для организма.
По себе знаю.
Прощаюсь, отключаюсь и, под напряженным Ванькиным взглядом, набираю еще один номер. Хорошо, что в свое время я его наизусть выучила… И до сих пор помню… Зачем-то.
Дима отзывается сразу.
— Дим… Это Аня, привет. Можешь говорить?
Дима что-то бормочет, затем, судя по звуку, выходит из помещения и говорит уже свободно:
— Да, слушаю.
— Дим, давай встретимся сегодня, у меня разговор к тебе есть…
— Хорошо, — после паузы отвечает он, — откуда тебя забрать?
Я радуюсь, быстро говорю адрес и отключаюсь.
Потом смотрю на дующегося Ваньку:
— Вань, он может помочь… У него друзья есть в полиции, он может узнать, кому мы там дорогу перешли…
— Да не поможет он! — срывается Ванька, — потому что дурак и кобель! Это Иваныч говорил! И вообще! Куда ты с ним? А я?
— А ты подождешь меня здесь, еда есть, туалет есть. Не маленький. — Отвечаю я, стараясь быть спокойней и не реагировать на тон и слова. В конце концов, после вчерашнего заявления, сложно ожидать от Ваньки нормального отношения к Диме…
Надо же, оказывается про мою личную жизнь вся больница судачит! Нет, я, конечно, в курсе, что у нас самое любимое занятие кости перемыть кому попало, но как-то не думала, что моя скромная персона не дает покоя коллегам… Причем, настолько, что даже десятилетний пацан, без году неделя в больнице, уже в курсе всех подробностей… Хотя, очень надеюсь, что не всех… Все же, мы с Димой отжигали, когда в отношениях были… И в ординаторской тоже. Конечно, этого никто из его пассий не избежал, и до меня, и после, но в любом случае как-то не очень правильно… И особенно неправильно, что про это знает ребенок. Нет, ну кем надо быть, чтоб такое с ним обсуждать? Я еще этот вопрос Зойке задам…
— Не буду ждать! — своевольно поджимает губу Ванька, — у меня свои дела есть!
— Какие еще дела? — изумляюсь я, — ты уже все, что мог, сделал! Потому и сидим тут!
— Вот сам сделал, сам и исправлю!
Ох…
Я сажусь на крыльцо, какое-то время смотрю на хлипкий забор участка Иваныча, собираясь с мыслями и привлекая на помощь всю свою выдержку и волю. Боже… Как с такими упертыми десятилетками родители справляются? Это же финиш… Не привязывать же его? Хотя…
Окидываю напряженного Ваньку прищуренным взглядом, на долю секунды помечтав, как было бы круто просто его запереть где-нибудь и все… Никаких проблем, никаких волнений… Очень заманчиво. Но совершенно не педагогично… Нет, правильно сделала, что в свое время не поступила на педагогический. Я бы, с моей выдержкой, точно бы мелких поубивала уже…
В итоге, призвав на помощь все свое спокойствие и силы, начинаю ровным тоном, который обычно использую для беседы с начальством, убеждать Ваньку, что я только по делу, только на час и потом вернусь…
Ванька дуется, не веря, но аргументов, кроме “Да он тупарь и дурак, нихрена не поможет, а только к тебе в трусы залезет”, у него нет, и торжество моей педагогической мысли побеждает.
Дима заруливает прямо к воротам домика Иваныча, весь шикарный и ослепительный, удивленно вскидывает бровь на обстановку, но не комментирует, улыбаясь и пытаясь посадить меня в машину.
Я понимаю, что информация о причинах встречи была воспринята им неправильно, и вздыхаю про себя.
Выяснять отношения прямо здесь, на глазах бешено сузившего глаза Ваньки, явно не лучший вариант, а потому позволяю поухаживать, посадить себя в машину, лишь бы быстрее этот цирк завершился.
— Ну что, малыш, пообедаем где-нибудь? — предлагает Дима, — а лучше, ко мне сразу. У меня есть офигенное вино, недавно пациент принес, и рыбка твоя любимая…
Если бы у меня было чуть меньше мозгов и инстинкта самосохранения и чуть больше романтичности, то уже наверняка растеклась бы по сиденью от одной только информации, что Дима помнит, какую рыбку я люблю.
И он, похоже, на мое растечение рассчитывает. Но зря, зря…
— Дим, я поговорить хотела, — рулю я сразу на нужные рельсы, — можно не отъезжать далеко, я не могу надолго…
Дима скучнеет, мгновенно просекая, что я не для веселого секса его вызвонила, но лицо держит.
— Давай хотя бы кофе, не в машине же…
Меня бы и вариант машины устроил, но наглеть тоже не стоит… Я его о помощи просить намереваюсь, надо чуть-чуть прогнуться…
В ближайшей кофейне Дима заказывает кофе и пирожные, откладывает в сторону авиаторы и устраивает на столик локти, чуть наклоняясь ко мне.
— Я так понял, Ань, ты не о нас поговорить хочешь, да?
— Верно, Дим. Ты уж прости, если расстроила, но тут моя позиция неизменна… “Мы” кончились еще несколько лет назад.
— Чего ж ты такая… непримиримая? — усмехается он печально, — нам же было хорошо вместе… Я вспоминаю до сих пор… И ты тоже ведь?
— Ага… — неопределенно отвечаю я, крутя ложкой в чашке и прикидывая, как его с этих рельсов сдвинуть, чтоб не обидеть окончательно. И без того секс обломала, мужик в печали… — но, Дим, давай в другой раз… У меня проблемы… Небольшие… Ты же был на работе?
— Нет, — помедлив, отвечает он, — насчет другого раза я запомню, Ань… Вернемся еще к разговору. А пока выкладывай, что за проблемы. Я уезжал в Питер же, забыла?
Я реально забыла, что он отсутствовал эти дни, какой-то симпозиум молодых врачей был в Питере, его начальство любит и гоняет на такие мероприятия… Ну, тем лучше, пожалуй.
Я начинаю рассказывать все с самого начала, упуская ненужную информацию о лишней кровожадности Ваньки и его отце. Говорю про его захват, флешку, мужиков, нас преследующих, про Иваныча тоже упоминаю.
Димка слушает внимательно, крутит в пальцах ключи от машины.
Когда говорю про Иваныча, кривится, они не в особо хороших отношениях, но Иваныч свой, и то, что он пострадал, явно не нравится…
Заканчиваю говорить, ощущаю, как в горле пересыхает, и отпиваю кофе.
Димка смотрит в окно, откладывает ключи, вскидывает взгляд на меня:
— И чего ты от меня хочешь, малыш?
— У тебя же есть друзья в полиции? Помнишь, ты говорил, одноклассник там работает? Может, узнаешь, ищут нас? И кто? Аккуратненько… И вообще… Что нам делать? Может, имеет смысл пойти в то ведомство, которое над полицией? Ну, я не знаю… Есть же у них какие-то надзирающие органы? А то мы бегаем с Ванькой, как соленые зайцы, по городу, не понимаем, что дальше делать?
— Я вообще не понимаю, чего ты-то бегаешь? — неожиданно переключает разговор на другое Димка, никак не комментируя мою просьбу, — он тебе кто? Никто. Чужой совершенно ребенок. Носишься с ним, словно сама родила. У него есть мать, органы опеки, наконец… Пусть они разбираются!
— Слушай, ну мать его пьет… — отвечаю я, пытаясь в голове сформулировать фразу правильно, чтоб донести до Димки мысль, почему я так впрягаюсь за чужого ребенка, — а органы опеки… Ну что они в данный момент сделают? Говорю же тебе, его ищут какие-то чины из полиции! Меня сразу вычислили, а я только пришла в полицию и попыталась подать заявление о пропаже! Понимаешь? То есть то, что он увидел, и то, что на флешке, имеет какое-то значение! Кто-то опасается, что он расскажет… Не тем людям! И нам срочно нужно встретиться с “не теми” людьми! Может, именно они нас защитят! А мы дадим показания, если будет необходимо… Это же вариант? Ну не могу я бегать же всю жизнь, Дим! И Ванька не может!
— Ань… Просто приведи его в полицию и оставь там, — перебивает меня Димка, делает паузу, а затем начинает говорить, серьезно и убедительно, — это не твое дело. Вообще не твое. В полиции решат, что с ним делать. Ты не можешь решать. Ты вообще никто для него. Как и он для тебя. Какого хрена ты лезешь в это все? Ань, я не узнаю тебя. Ты же всегда в стороне была от… всякого такого…
Я молчу, удивленно таращась на него. Неужели не понял, что я сказала? Неужели не донесла?
— Дим… — начинаю еще раз, медленно и спокойно, — я не могу его отвести в полицию просто… Он там будет в опасности, понимаешь?
— Тебе какое дело? — перебивает он, — с ним пусть органы разбираются. Защищают…
— Да эти самые органы на него и охотятся, пойми! — повышаю я голос, — они его просто вывезут куда-нибудь, и…
Задыхаюсь, не желая даже в мыслях проговаривать, что могут сделать с ребенком те люди, что преследуют нас.
— Значит, судьба его такая, — пожимает плечами Димка, — ты сделала все, что от тебя зависит…
— Дим… — когда я, наконец, полностью осознаю смысл его слов, то у самой слов нет. — Дим… Но это же ребенок…
Звучит невероятно жалко. Да и глупо. И бессмысленно, конечно. Зря вызвонила его.
— Чужой ребенок, Ань, чужой, — говорит Димка, — тебе давно о своих пора думать, а не подтирать зад чужим.
Я встаю, ощущая тошноту в горле, потому что в голову неожиданно приходит мысль, что у меня от него мог бы быть ребенок…
— Прощай, Дим.
— Ань! Ну, Ань! Ну, глупо же!
Он идет за мной, пытается открыть дверь, поухаживать, но мне неприятно находиться с ним рядом, и чтоб прикасался не хочу, а потому отхожу на шаг, разворачиваюсь и топаю к остановке.
— Ань, не дури! — Димка хватает меня за локоть, разворачивает к себе, — я понимаю, что выгляжу скотом на фоне тебя, такой благородной и правильной… Но я врач, Ань, я умею резать по живому, чтоб организм спасти…
— Ты не врач, Дим, — отвечаю я, дергаясь в его хватке, — ты… Ты… Ты просто тварь. Тебя нельзя пускать к живым людям, Дим.
Он бледнеет, сжимает губы и сильно дергает меня на себя так, что невольно впечатываюсь в его грудь подбородком. Смотрит жестко, и этот взгляд до того не похож на привычного мне Димку, словно подменили его. Словно парня, с которым я общалась, которого любила, в конце концов, сожрал монстр, и теперь именно он глядит на меня.
— Хорошие слова, Аня, — говорит он, — правильные… Я их не забуду.
— Я надеюсь, что не забудешь, — отвечаю я, — а теперь пусти, противно.
— Противно? С каких пор я тебе противен? — он внезапно наклоняется и жестко вжимается в мой рот поцелуем. Я замираю на полсекунды от неожиданности, но затем, придя в себя, начинаю бешено отбиваться и, в итоге, вырываюсь.
Вытираю губы, сплевываю на асфальт брезгливо.
Димка смотрит на меня с тяжелой, жутковатой даже усмешкой:
— Знаешь… Мне надоело, Ань. Задрало тебя прикрывать постоянно, выручать… Я все ждал, что перебесишься и вернешься…
— Я не просила!
— Попросишь…
— Перетопчешься!
Во рту невыносимо мерзко, и я, не выдержав, сплевываю еще раз. Разворачиваюсь и иду к подъезжающему на остановку троллейбусу.
Димка кричит вслед:
— Посмотрим!
Посмотрим…
Запрыгиваю в троллейбус и, не удержавшись, показываю провожающему меня взглядом Димке фигуру из трех пальцев в окно.
Это по-детски, но ужасно хочется.
Плюхаюсь на сиденье, вытираю опять губы, стремясь избавиться от привкуса его поцелуя. И старательно не думаю о том, до какой степени была наивной дурой, до какой степени ошибалась. А еще пытаюсь унять холодный пот от мысли, что, если б не эта ситуация, то я бы так и осталась в неведении, какая тварь работает рядом со мной, и , возможно, когда-нибудь, в тяжелую смену, от отчаяния и повелась бы на его слова, руки и взгляды…
Сразу же начинает тошнить от одного только предположения, что такое могло быть, и я спешно перестаю думать и представлять и принимаюсь усиленно пялиться в окно.
Надо придумать другой план.
И, наверно, уже без надежд на помощь и участие в спасательной операции мужчин. Любых.
Как-то не складывается с защитниками у нас…
Ну и ладно. Сами разберемся, не беспомощные.