Глава 27

В воздухе всё чаще витало преддверие весны. Дни становились длиннее, даже морозный воздух пах как-то по-особенному — пьяняще и сладко. И пусть это только казалось Еве — было неважно. Она цеплялась за мысли о том, что впереди весна и лето, и они придавали ей сил.

С того момента, как Галка привезла ей документы, внутри Евы будто что-то окончательно умерло. Поставило точку в том, что касалось её надежды. Призрачной и почти несбыточной надежды, что они с Адамом снова будут когда-то вместе.

Даже дышаться стало после совсем иначе — не так болезненно, хоть и с въевшейся навсегда отравой понимания, что Левандовскому не было до неё теперь никакого дела. Он просто избавился от неё, как от ненужной вещи, не позволил ни объясниться, ни сказать ничего в своё оправдание. Да, вина за случившееся лежала и на ней, но Ева понимала, что сделала бы ровно то же самое, если бы ситуация повторилась.

Томас, Джерри и Лучия — Ева до сих пор удивлялась тому, откуда Оля взяла имя для единственной из трёх малышей кошки — подросли, и больше у Евы не было оснований оставаться в Хрустальной. Но мысли о том, как она вернётся в Екатеринбург и что будет чувствовать при этом, не оставляли её, понуждая раз за разом прокручивать в голове всевозможные варианты.

Ева как раз размышляла о том, на какой день договориться с Олей, чтобы уехать из Хрустальной, а заодно и торжественно передать ей подросшую Лучию, которую подруга собиралась оставить себе, когда в дверь постучали.

Вздохнув, она отложила недомытую тарелку обратно в раковину, вытерла руки, грозно посмотрела на Томаса, висящего на шторе, и отправилась открывать. Это наверняка была соседка Вера Анатольевна — грузная женщина лет пятидесяти, перманентно скучающая и повадившаяся ходить к Еве то на обед, то на ужин. В последние дни они частенько проводили время вместе за разговорами. Вернее, говорила Вера Анатольевна, а Ева только кивала в ответ, не особо прислушиваясь к беседе о правительстве, ценах на картошку и каким-то чудом попавших в речь соседки биткоинах.

Открыв дверь, Ева собралась было уже пригласить Веру Анатольевну, но замерла на месте. Пальцы с силой сжали ручку двери, а улыбка, как приклеенная, застыла на губах. Ева зажмурилась, но когда открыла глаза — перед ней всё ещё стояла не соседка, а Адам Левандовский собственной персоной.

Тысяча мыслей о том, что делать, закружились в голове Евы сводящим с ума хороводом. И среди них не было ни одной относительно того, что будет лучше предпринять не в целом, а для её, Евиного, спокойствия. Всего одного взгляда на Адама хватило, чтобы тщательно выстраиваемая мифическая невозмутимость исчезла, заместившись чудовищной растерянностью.

Она много раз представляла, что будет говорить или делать, если вдруг ей выпадет хоть один из миллиарда несуществующих шансов встретить Адама и просто с ним поговорить. Но оказалось — всё было зря. Потому что слов не было. Он стоял напротив неё, в точности такой же, каким она его помнила, и спрашивал, можно ли ему войти.

— Нет! — найдя в себе силы каким-то чудом, выкрикнула Ева, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной. Она закрыла глаза, безуспешно пытаясь совладать с отчаянно колотящимся в груди сердцем. Сердцем, которое, вопреки здравому рассудку, рвалось к мужчине, стоящему в каком-то полуметре от неё.

Ей нужно было всего лишь подождать. Всего лишь вытерпеть и не открыть эту чёртову дверь, чтобы убедиться, что она просто нафантазировала себе Адама… снова. Но нет… вряд ли даже её воображения хватило бы на то, чтобы настолько остро почувствовать и дурманящий аромат его парфюма, и этот взгляд, который не давал ей покоя с самой первой их встречи.

Досчитав до тридцати, Ева всё же повернулась, открыла дверь, отчаянно боясь, что Адам не стал ждать и просто уехал. И выдохнула, когда он обнаружился там же, где и был несколько секунд назад.

— Заходи.

Ева наклонилась, успевая подхватить с пола Томаса прежде, чем тот выскочит на улицу. Развернулась и пошла вглубь дома, бросив через плечо:

— Только я не одна.

Адам замер на несколько мгновений, обескураженный резкой реакцией Евы и захлопнувшейся перед его носом дверью. Постоял немного, переваривая произошедшее. Хотя ее поведение при его внезапном появлении, наверное, было вполне закономерным, столь громкий отказ все же застал его врасплох. Вот только не для того он, черт возьми, промчался тридцать километров, как сумасшедший, чтобы взять и так просто уйти. И никакая дверь ему в конечном итоге не помешает осуществить то, за чем приехал сюда. Теперь, когда увидел ее снова — особенно.

Адам почувствовал, что понемногу успокаивается. Главное — что он нашел ее. Что она действительно здесь. А выслушать его ей все равно придется, даже если ради этого он будет вынужден торчать под ее окнами сутки напролет. Потому что достучаться до нее было настолько важным, что готов был ждать безоговорочно столько, сколько потребуется. Потому что за те короткие мгновения, что она смотрела на него, увидел то, что все определяло — ее неравнодушие.

Он уже хотел было постучать ещё раз, чтобы уведомить Еву, что никуда отсюда не уйдет, пока она его не впустит или не выйдет сама, когда дверь снова распахнулась и его всё-таки пригласили войти в дом.

Он прошел внутрь и замер на полпути, когда Ева вдруг сказала, что не одна. Левандовский пробежал по комнате быстрым взглядом, ища признаки присутствия мужчины, но натыкался только на разные кошачьи принадлежности — выстланная одеялом корзинка, лоток, когтеточка и множество игрушек, разбросанных повсюду.

Адам чуть расслабился и, стаскивая с рук перчатки, присел на подлокотник дивана. Долгим взглядом посмотрел на Еву, пытаясь понять, что она сейчас чувствует.

— Не одна? — нарочито спокойно переспросил он. — Что ж, тем хуже. Придется его убить, а я надеялся, что обойдется без кровопролития, — произнеся все это, Левандовский невозмутимо пожал плечами, сохраняя совершенно серьезное выражение лица.

— Убить? — переспросила Ева, вскидывая брови. — Попробуй. Если рука поднимется.

Она подошла к Адаму, игнорируя те неуместные чувства, что он в ней рождал, и сунула ему Томаса. Тот мгновенно уцепился коготками за пальто и принялся карабкаться наверх, когда Ева отпустила его и отошла, чтобы сесть за стол. Ноги её, почему-то, не держали.

— Если тебе есть, что сказать, говори, — наконец нарушила она установившееся молчание. — У меня мало времени. Как видишь, я завела себе детский сад, — она обвела рукой комнату, в которой Лучия умывалась лапкой рядом со стареньким шкафом, а Джерри занимался излюбленным делом — бросался на висящий почти у пола лист фикуса, который был больше похож на тесто, пропущенное через лапшерезку. — И планирую перевезти его обратно в Екатеринбург в ближайшее время.

Ева сделала глубокий вдох и выдала то, что совершенно не собиралась говорить, но всё же произнесла:

— К сожалению, Юрий Ростиславович не прячется под моей кроватью, чтобы я могла попросить его «убрать тебя отсюда», потому я тебя слушаю. Но времени, как я и говорила, у меня мало.

Адам подавил готовый вырваться «ох», когда котёнок вскарабкался по нему, как по дереву и добрался когтями до незащищённой шеи. Поймав его прежде, чем тот, чего доброго, изрядно сократил бы ему шевелюру, Левандовский взял животное на руки и погладил, слушая, как котёнок начинает мурчать ему на ухо.

— Я тебе больше скажу — тебе пришлось бы меня выслушать, даже если бы тут пряталось десять Юриев Ростиславовичей и не только, — ответил Левандовский, заставив себя проигнорировать и ее сарказм, и ясное указание на то, что времени для него у Евы нет. — А сказать есть что. И спросить — тоже. — Он почесал котёнка за ушком и, решив не ходить долго вокруг и около, начал прямо с места в карьер:

— Сегодня состоялась презентация твоего друга Фогеля, которая, надо сказать, с треском провалилась. И меня просто замучило любопытство, чем так провинился перед тобой этот несчастный, что ты сбыла ему кошачью мочу в исполнении Этьена? — Адам усмехнулся и, покачав головой, добавил:

— А если серьезно — я понял, что все оказалось не так, как мне виделось и что катастрофически ошибся. Но до сих пор не могу понять, какого черта ты вообще связалась с Фогелем?

— А Вероника тебе об этом не поведала? Ну, о том, почему я связалась со «своим другом» Фогелем? Странно. Я думала, она сочинит ещё пару животрепещущих историй на эту тему. Представит тебе всё в каком-нибудь эдаком свете, а ты поверишь ей. Больше же тебе некого слушать и некому верить, не так ли?

Ева не смогла оставаться больше на месте, потому что если бы и дальше сидела, изо всех сил стараясь держать спину ровно, Адам бы заметил, как дрожат её руки. Ей осталось только подойти к окну и повернуться к Левандовскому спиной.

Значит, её план сработал — Фогель действительно пошёл на поводу своей уверенности в том, что она передаёт ему тот самый аромат, над которым Адам работал много времени. Хоть в чём-то она выиграла, проиграв при этом ни много, ни мало — а собственную жизнь, в которой когда-то был Адам. Или оставался в ней и сейчас? Ведь не просто же так он приехал? Или ему нужно было только услышать ответы на свои вопросы и ничего больше?

— Я связалась с Фогелем, Адам, совсем не потому, что мне солгала Вероника, рассказавшая страшные истории о том, что тебе грозит опасность. И уж конечно не потому, что желала от него денег или чего ты там успел себе напридумывать.

Голос Евы звучал устало, почти равнодушно — в противовес тому, что она на самом деле испытывала. Но больше она не имеет права верить в то, что всё может быть иначе. Потому что второго крушения своих надежд она больше не вынесет. И не спасут никакие подброшенные котята, щенята и бог весть кто ещё.40393c

— Я связалась с ним потому что безумно, до какой-то сумасшедшей одури тебя любила. И так просто и безоговорочно бросилась тебя защищать в своей нелепой попытке сделать то, чего совершенно не требовалось делать.

Ева заложила руки в задние карманы старых джинсов и всё же нашла в себе силы повернуться к Адаму.

— Твоё «нелепое чучело» просто предприняло нелепую попытку защитить тебя от того, что на самом деле никакой опасности не представляло. И у меня для тебя плохие новости, Адам. Ты катастрофически не умеешь выбирать себе женщин.

Адам слушал Еву, испытывая очень противоречивый сонм эмоций: удивление, раздражение, сожаление и даже чувство, что его оскорбили.

Оскорбили — снова — простым предположением, что ему нужна защита женщины. И хотя он совершенно не понимал всей подоплёки истории и того, что наговорила Еве Ника, которую страшно хотелось немедленно придушить, ясно было одно: Ева ему не доверилась. Решила с чего-то, что он недостаточно мужчина, чтобы разобраться самостоятельно с любой опасностью. Предпочла подставить себя и угодить в ловушку, но не пойти к нему, чтобы предоставить решить возникшую проблему самому. Хотя, замерев сейчас в одной позе, и размышляя обо всем этом, Адам понимал, что, наверное, тоже не стал бы рисковать безопасностью Евы, если бы существовала хоть малейшая вероятность, что ей навредят. Но все же Ева была женщиной, а он — взрослым мужчиной и не нуждался в подобной защите, которая имела в итоге столь катастрофические последствия.

Адам удержался от того, чтоб не поморщиться, когда Ева сказала что «любила» его, употребив этот глагол в прошедшем времени, хотя ее слова больно резанули по сердцу. Как и усталый, почти безразличный голос. Но если Ева любила его так, как говорит, разве могло это все пройти без остатка? Он отказывался в это верить. И больше не хотел думать ни о каком самосохранении, согласно которому, быть может, стоило бы отступить и оставить прошлое — прошлому, где, видимо, отводила ему самому место Ева, когда говорила о любви как о чем-то минувшем. Но ему, который без нее вполне мог бы прожить, но попросту не хотел, и перетерпел столько боли, когда думал, что она предала его — ему уже не могло быть хуже, даже если сейчас она укажет ему на дверь. Гораздо страшнее — даже не попробовать ничего предпринять и жалеть потом об этом, как жалел теперь о том, что не дал ей вовремя высказаться.

— Во-первых, — начал он размеренно, решив ответить на все, что услышал, по порядку, — я никогда не верил Веронике. Я вообще никому, кроме тебя, не верил. И если бы, как уже говорил, не видел бумаги, которые ты передала, собственными глазами, никогда бы не поверил ничьим словам, Ева. Но я их видел. К несчастью, недостаточно четко, чтобы понять, что там не та формула, но достаточно ясно, чтобы понять какого рода эти документы. Мне жаль, что я не выслушал тебя тогда. Мне жаль слов о нелепом чучеле и требования убрать тебя, но в тот момент мне было так одуряюще больно от твоего предательства, что хотелось сделать также больно тебе в ответ. И я был уже просто не в силах слушать тебя, зная, что что бы ты ни сказала — это не отменит факта того, что я видел. Сам. — Левандовский поднялся с подлокотника и направился к Еве, старательно обдумывая следующие слова. Взвешивая их так тщательно, словно малейшая ошибка могла стоить ему всего. — Во-вторых, мне жаль, что ты считаешь меня настолько слабым мужчиной, что можешь допустить пусть даже всего лишь мысль, что я не сумею справиться с любой грозящей мне опасностью сам и нуждаюсь в самоотверженном прикрытии женской юбки. Но я готов это проглотить, потому что, в-третьих, категорически не согласен насчёт того, что не умею выбирать себе женщин. Потому что по-настоящему я выбирал только раз в жизни — тебя. И это лучшее, что со мной было, Ева. — Он немного помолчал, не зная, стоит ли что-то ещё добавлять. Всматривался в ее лицо, ища там того, что так отчаянно хотел видеть, и, в конце концов решив поставить на кон все, сказал:

— В тот день я собирался снова сделать тебе предложение. Выбирал кольцо в магазине, когда туда явилась Вероника. То, что я намеревался связать с тобой жизнь, было для меня настолько серьезным шагом, что сделать его, не будучи в тебе полностью уверенным, я не мог. И даже когда поехал вместе с этой дрянью на набережную, до последнего верил, что она лжет и ты не придешь. Не предашь, не растопчешь того, что я к тебе чувствовал. Чувствовал вообще впервые в жизни. Потому что тоже любил тебя так безумно, что боль от твоего — именно твоего — предательства, ослепляла настолько, что я совершил ошибку. И я не могу этого отменить, Ева. Как не могу отменить и своих чувств к тебе. И именно они — причина того, что я все ещё стою здесь и надеюсь, что приехал не зря. И должен честно тебя предупредить — так как у меня дурной и деспотичный нрав, то в покое я тебя все равно не оставлю. Так что лучше бы тебе сразу согласиться вернуться ко мне. — Левандовский замолчал, глядя на Еву выжидательно и понимая, что последние слова, несмотря на шутливый тон — правда. Он не отступит, до тех пор, пока твердо не уверится в том, что у нее к нему действительно ничего не осталось.

Всё это было для неё слишком. Слушать то, что говорил Адам и заставлять себя не поверить тотчас — было для Евы слишком. Она повторяла как мантру, что ей нужно просто подумать о себе в первую очередь, и понимала, что ничего не может противопоставить Адаму. Вся её показная усталость, за которой так лживо-комфортно было прятаться, вдруг исчезла, когда Левандовский сказал ей то, что она услышала. Но главным было признание, что он всё ещё любил её. А она ведь знала это… Чувствовала, когда была рядом с ним, хоть и сомневалась, что в принципе может настолько заинтересовать такого мужчину как Адам.

И ещё важным было услышать, что Адам признаёт свою ошибку. Потому что она не собиралась извиняться за то, как поступила.

Потому что сделала бы ровно то же самое, если бы того потребовали обстоятельства. Да, рассказала бы ему позднее, но всё равно бы сделала.

— Знаешь что? Ты совершенно не понимаешь главного, Адам, — срываясь на громкий крик, начала Ева. — Если тебя окружали все эти твои секретарши, вероники и прочие женщины, к которым ты привык, это совсем не значит, что в мире есть только они. Меня учили совсем другому. Меня учили простым вещам, которые с самого детства были для меня совершенно обыденными. Например, что нужно защищать своё, чего бы тебе это ни стоило. И за своё нужно бороться. Даже когда тебя просят убраться с глаз долой — ты не имеешь права опускать руки, потому что за то, что принадлежит тебе, ты обязан бороться. — Она снова не сдержалась — ударила его в плечо сжатой в кулак ладонью. Потом ещё и ещё. — Ты не желаешь прятаться за «женской юбкой», совсем не спросив, на что эта самая «женская юбка» готова ради тебя. И что она может предпринять, если её вынудила это сделать одна из сонма твоих прошлых женщин.

В голосе послышались нотки истерики — те самые, на которые, как считала сама Ева, она неспособна. Котята притихли, сидя по углам комнаты и взирая на происходящее с опасливым интересом.

— Так что можешь обвинять меня и дальше в чём угодно — большего я тебе всё равно не скажу. Я бы повторила тот вечер в точности, пошла бы на хитрость, если бы меня вынудили, но сделала бы то же самое. Потому что меня учили совсем иному. Да, босс, меня просто учили совсем иному. Я считала тебя своим… потому и бросилась бы защищать «своё» ещё тысячу раз, вынуди меня кто-то сделать это снова. А тебе нужно было всего лишь слушать не Веронику, которую, как ты уверяешь, ты не слушал. И не верить тому, что видел собственными глазами. Тебе нужно было дать мне шанс — ведь я так просила тебя о нём! Я просила тебя всего лишь о крохотном шансе — ведь даже тому, кого казнят, дают последнее слово!

Она снова отвернулась от Адама. Видеть его лицо, зная ещё утром, что вряд ли предоставится шанс ещё хоть раз взглянуть в глаза бывшего мужа, тоже было слишком. Это ощущение, что всё можно изменить и повернуть вспять, казалось ей чересчур правдивым. Вот только верить в него она опасалась. Опасалась в жалких попытках сохранить себе хоть каплю кислорода, если сейчас Адам развернётся и уйдёт. На этот раз навсегда.

— Что касается твоего последнего предложения, которое, по обыкновению, звучит слишком самоуверенно, у меня только одно условие.

Она зло отёрла бегущие по щекам слёзы и снова повернулась к Адаму, глядя прямо в его глаза.

— Томас будет жить с нами.

Адам стоял, сложив руки на груди, едва сдерживаясь, чтобы не пустить их в дело. Чтобы не прижать к себе Еву и не закрыть ей рот поцелуями. Потому что то, о чем она говорила, могло их привести не к примирению, как он того жаждал, а к многочасовому спору. Но Левандовский все же дослушал до конца, после чего взял Еву за плечи и, наступая на нее, заставил прижаться к подоконнику.

— Нет, это ты не понимаешь, любовь моя, — обманчиво мягко сказал он, склоняясь к ней. — Меня, видишь ли, тоже кое-чему учили — где-то отец, но, по большей части, жизнь. А именно — тому, что мужчина в состоянии сам решить любую проблему, без жертв со стороны женщины, которые обходятся слишком дорого. И если ты хочешь доверия к себе, то должна доверять сама. Тебе нужно было прийти в первую очередь ко мне, а не решать все самостоятельно. Тем более если ты прекрасно понимала, какого поля ягода Вероника. И ещё — если за своё нужно бороться, даже когда тебя просят убраться — почему ты не предприняла больше ни единой попытки поговорить? Почему не написала смс? Электронное письмо? Или даже бумажное, ведь ты так любишь ретро? — Он вскинул бровь, но раньше, чем она могла бы что-то ответить, предупреждающе прижал палец к ее губам. — Это бесконечный спор, Ева. А я предпочел бы занять твой ротик чем-нибудь поинтереснее. — Левандовский усмехнулся и, подхватив жену под попку, усадил ее на подоконник.

— Что же касается твоего условия… то ты жестокая женщина, Ева Левандовская. Где же будут жить остальные, если с нами будет жить только Томас?

— Думаешь, я выставлю несчастных двух котят на мороз? — сдерживаясь изо всех сил, чтобы не сделать того, чего ей так хотелось, выдохнула Ева, удобнее устраиваясь на подоконнике. — У меня есть подруги. Хорошие и верные. Лучия достанется Оле, а Джерри заберёт Галка. Но я рада, что ты волнуешься о судьбе тех, кто буквально вытащил меня из той пропасти, в которую я себя загнала, когда мы с тобой расстались.

Она могла бы ему сказать ещё много всего. Например, что была уверена — он даже не потрудился бы открыть смс или её письмо на почте, поняв, от кого оно. Или что он слишком её обидел, чтобы она и дальше предпринимала попытки с ним связаться.

А ещё, что Адаму Левандовскому придётся тоже кое с чем смириться, помимо присутствия Томаса. Она до сих пор уверена в том, что её воспитание, которое дали ей родители, имеет полное право на существование. И это совсем не отменяет того факта, что Ева готова полностью отдать себя мужчине, который «сам в состоянии решить любую проблему». Но не просто сядет ему на шею, а сделает всё, что будет от неё зависеть, чтобы он и дальше желал возвращаться к ней, раз за разом, после командировок или вечером, когда закончит изобретать свой миллиард инновационных ароматов.

— И у меня небольшая поправка, мой мужчина, который умеет решать любую проблему. — Она притянула его к себе за галстук, до сих пор не веря, что всё это происходит наяву и с ней. — Напомню тебе то, что ты должен знать и сам. Я никогда не была Левандовской. Но готова это исправить с твоей помощью.

— Ну, теперь я спокоен за судьбу котят, — усмехнулся Адам, подаваясь к Еве и прихватывая зубами ее нижнюю губу. — Что же касается того, что Левандовской ты никогда не была — то считай, что это мой оригинальный способ делать предложение. И хотя у меня нет с собой кольца и вообще ничего, кроме меня самого, я рад, что ты благоразумно решила согласиться. И раз уж мы наконец все выяснили… — его язык дразняще прошелся по ее губам, — то я хочу тебя. Немедленно.

Адам быстро нащупал пуговицу на джинсах Евы и расстегнул ее, а потом дернул вниз молнию.

— Приподнимись, — шепнул он, и, когда она послушалась, стащил с нее джинсы, а следом за ними — полетел на пол свитер. — А ещё, — добавил Левандовский, разрывая тонкую преграду из трусиков и касаясь Евы там, где — он знал это — она уже текла от желания, — мне нравится, когда ты называешь меня «мой мужчина». Повтори это, когда я буду в тебе… глубоко.

Обхватив рукой ее затылок, Адам наконец сделал то, чего так хотел — сейчас и все время, с того самого момента, как понял, что его секретарша вовсе не «нелепое чучело» — впился в ее губы поцелуем, понимая с особой ясностью, каким пустым и бессмысленным было существование без нее. И как ему не хватало — до боли, до сумасшествия — ее рядом. Он ласкал языком ее рот, а пальцами — лоно, пока Ева не начала ерзать, прося о большем. И когда ее руки оказались на его теле, избавляя от лишней одежды, он прикрыл глаза, возбуждаясь особенно остро от этих нетерпеливых касаний. Но, как и всегда, Адам Левандовский чертовски плохо умел ждать. И едва Ева обхватила рукой его твердый член, как он придвинул ее к себе, мгновенно оказываясь внутри. Глубоко. Замер на мгновение, наслаждаясь тем, какая она горячая и влажная. Освободив из чашечек лифчика грудь, потянул соски — один зубами, второй пальцами. Поласкал каждый из них языком, жадно обхватывая губами, посасывая, вновь кусая и тут же зализывая укус. Но когда Ева обвила его ногами, подаваясь навстречу, от этого простого движения мгновенно сорвало все тормоза. Он начал двигаться, впиваясь пальцами в ее бедра, насаживая на себя — так, как нравилось и ему, и ей — быстро, резко, неистово, наполняя собой до предела. Трахая языком ее рот — в том же ритме. Почти остервенело, когда единственным желанием осталось одно — обладать. Когда в каждом порывистом толчке читалось категоричное «моя». Когда каждый ее стон — дрожью по телу. И когда все происходящее между ними являлось самым правильным, что только может быть.