Глава 17

— Выдохлась? — склоняется надо мной Ториан, кривя свою сволочную рожу. Обхватывает мою тощую шею рукой, сдавливает, впечатывает головой в твёрдую поверхность прибрежной зоны и шипит гневно. — А теперь поговорим, ягодка. Кто ты и откуда здесь появилась?

— Лара, — сиплю, впиваясь ногтями в безжалостное запястье и продираю кожу из последних сил, надеясь нанести как можно больший урон. — Племянница Седорика. Дочь Брута и Маруши.

Твёрдо стою на придуманной лжи, где-то подсознательно понимая, что правда аукнется мне сильнее хуже. Не оценит мужик забежавшую на огонёк из другого мира.

Задыхаясь, почему-то вспоминаю Мавлида, который не чурался таких удушающих захватов, насилуя меня в задницу. Год, прожитый в объятиях мудака-садиста, сделал меня крепче и бесстрашнее, за что я сказала бы ему спасибо, но желание отрезать козлу яйца не даёт растекаться в благодарности.

— Седорика тебе удалось обвести вокруг пальца привлекательной мордашкой, — рычит чёртов Ториан, обжигая своим дыханием. — Со мной провернуть такое не получится. Я же чую проделки чёрной магии.

Он сдавливает шею сильнее и, прищурившись, всматривается в лицо, надеясь, скорее всего, увидеть страх в моих глазах. Льдышечка не знает, что моё детство и юность прошли за железным занавесом Советского Союза. Там мы играли в войнушку, в лесную братию и в казаки-разбойники, сбивая колени об асфальт, сдирая руки и ноги о сучья, бесстрашно ломая конечности на стройках.

Залезть в подвал и полежать на трубах, обмотанных стекловатой, а потом под душем расчёсывать в кровь спину с жопой — для детей советов было обычным делом. Как и смотреть салют стоя на краю крыши девятиэтажки, доступ к которой перекрывался простой щеколдой или петлёй на верёвке.

А какой пионер не представлял себя партизаном, плюющим в рожу ненавистному фашисту при пытках? И какой октябрёнок не подрывал вражеские эшелоны, жертвуя ради победы жизнью? Уже то, что галстуки нам повязывали рядом с мумифицированным телом вождя революции, после отстоянной очереди в мавзолей, говорило о смелости и патриотизме будущего могучей страны.

Так что я, как шпион, засланный на враждебную чужбину, стиснув зубы, теряю связь с миром, но уверенно молчу, не проронив больше ни слова. Да, страшно. И больше всего боюсь, что на удушение допрос не закончится. Но упёртости мне не занимать. На этой мысли утекаю в темноту с надеждой, что всё-таки я нахожусь в больнице, пребывая в коме.

В кромешной темноте проявляется светящееся пятно, стремительно увеличивающееся в размерах и переходящее в тоннель. Оказавшись в густом тумане, начинаю думать, что это переход в загробный мир. Сейчас появится дребезжащий лифт и увезёт меня либо вверх, либо вниз.

Рваные ошмётки дымчатой субстанции плывут над землёй и сгущаются, поднимаясь выше. Странная фигура в серой хламиде и в капюшоне материализуется из неё, плавно увеличиваясь до человеческого размера. То ли яркий свет, то ли потусторонние тени мешают рассмотреть лицо Нечто. Ощущение, что оно подёрнулось дымкой или сползло подтаявшим воском.

— Я умерла? — слышу себя, и рикошет эха, отскакивающего от невидимых стен и потолка.

— В своём мире да, — отвечает то ли мужской, то ли женский голос, парящий в пространстве.

— А Ларелия? — задаю следующий вопрос. Если я там с концами, то куда-то же должна была деться доходяжка?

— Ларелия? Везде. Её душа была слишком слабой, — получаю ответ, и мне кажется, что восковое месиво брезгливо морщится.

— Её убил огонь? — пытаюсь собрать с нёба и сглотнуть слюну, но сухость во рту не оставляет надежд.

— Он не её, — гневно повышает тон Нечто, взмахивая руками, обвитыми туманом и похожими на потрёпанные крылья. — Он твой. А Ларелию убили страх и стыд. Не перенесла девчонка позора.

— Но у меня не было огня, — возмущённо трясу головой, отступая на шаг назад. Бред. Ведь за сорок два года не ссыпалось ни одной искры, не пробежало ни одного язычка.

— Там нет, а здесь ты сильнейшая из магов огня, — словно от ветра колышется хламидия, облепляя тонкие ноги. — И в данный момент тратишь напрасно подаренное время. У тебя особая роль. Твоё место в Пустоши.

— И какая у меня роль?! — кричу, заметив, что создание растворяется в тумане.

— Быть в нужном месте в нужное время, — доносится шёпот, и подсвеченное пространство схлопывается со звуком проткнутого булавкой шарика, а я остаюсь в кромешной и в беззвучной темноте.

Мне холодно, сыро, душно и почему-то печёт щёки. Мокрые юбки тяжелеют и тянут вниз, в горло устремляется вода, песок и ил. Из тьмы выдёргивает пощёчина и озлобленный рык моего палача.

— Приходи в себя, ведьма, — отвешивает он мне затрещину и топит головой в озере. — Давай. Ты не могла сдохнуть. Не так уж и сильно я тебя придушил.

— Господи, да убери от меня свои лапы, пока не убил, — булькая, цепляюсь в его запястья руками и стараюсь оттолкнуть.

Или от радости, или от неожиданности, но Ториан меня отпускает. А я от слабости валюсь мешком и ухожу под воду, захлёбываясь озёрной мутью, что Льдышечка поднял со дна.

— Урод конченный, — отплёвываюсь, выползя на берег. — Чтоб тебя Халк жёстко отпялил.

И мне абсолютно плевать на последствия после моих слов и на реакцию стоящего рядом ублюдка. Я чувствую тошноту, желание разреветься, покалывание кожи на руках. Всем своим нутром ощущаю шевеление огня, стремящегося защитить своё вместилище. И его сила настолько сильна, зла и непримирима, что мне самой становится страшно.