Глава 23

— Последняя женщина, лёгшая со мной в постель, сгорела через минуту, — срывается Ксарк с места и сшибает ногой дурацкую кадку с веником. — И она была не первой. Мой огонь слишком мощен и агрессивен. Ему нужна сила под стать.

— Я так понимаю, что ты решил связать нас браком? — осторожно проговариваю, для уверенности опираясь рукой на спинку кровати, чтобы нелепо не завалиться на бок от бессилия.

— Так решил не я, а придание, — на считанную секунду морщится повелитель Пустоши, но я замечаю брезгливую снисходительность в его отношение ко мне. — Наш брак предопределён богами.

Прикрываю на мгновение глаза и медленно осматриваю стеклянное убранство. Сияние луны завораживающе мерцает в резных узорах, навевая воспоминания о холодном дыхание Льдышечки. И на фоне хрустального великолепия так нелепо выглядят кривобокие банки и плошки ведьмы.

Верея, совсем недавно растирающая в ступке сухие травки, отрывается от увлекательного занятия и упирается в меня взглядом, поддакивая частыми кивками на слова королевского безумца. Надо же, чего удумал…

— Нет, — твёрдо заявляю, небрежно поправляя юбку. И похрен, что она мятая и грязная. Главное, высокомерный разворот шеи, повелительный тон и ты королевишна.

— Что «нет»? — слаженно интересуются ведьма с правителем, замерев от моего эффектного выпада.

— Я отказываюсь от такого щедрого дара богов, — выделяю сарказмом «щедрого» и растягиваю губы в широкой улыбке. Не рассмотрела, как дела с кариесом у Ларелии, но по старой памяти демонстрирую зубы по цене хорошего Мерса.

— Совсем сдурела, девка? — потрясённо пялится Ксарк, и на его лице разворачиваются такие метаморфозы… То челюсть отвисает от неверия, то губёшки хлопают от растерянности, то желваки режут кожу на скулах от возмущения. — Да за меня любая замуж пойдёт. С радостью прыгнет в койку.

— И сгорит, — рявкаю, взмахивая свободной рукой, как будто отбрасываю его. — Не надо мне такого счастья. Поищи болезных на голову в своей епархии. А в мой монастырь лезть не смей.

— Глупая чужемирка! — рычит и бьёт в стену Ксарк так, что острые осколки разлетаются в сторону, а большая трещина стремительно несётся вверх. — Ты всё равно родишь мне наследника!

— Будешь насиловать, огнедышащий упырь? — выгнула бровь и подалась вперёд, борясь с неудобным матрасом. Вроде и жёстко, а попа почему-то вязнет в недрах неизвестного мне наполнителя.

— Если понадобится, то буду, — уверенно заявляет и поворачивается к ведьме. — Приведи её в потребное состояние, а то еле сидит.

И только я набираю в лёгкие дыхание, чтобы высказать Карамельному всё, что думаю о его хамском общение, как раздаётся сигнал тревоги, похожий на протяжный гудок рога. Дальше правитель Пустоши сдирает меня с кровати, не соизмеряя силы впечатывает в себя и несёт на руках по лестнице вниз.

— Песчаная буря, — поясняет шустро бегущая следом Верея. — Надо перебраться в пещеры.

Ксарк выходит со мной на улицу, и всё моё возмущение моментально рассасывается под гнётом стихии. Только что чистое и спокойное небо, сверкающее мириадами звёзд и полнотелой луной, оказывается сплошь затянуто чернотой ершистых облаков. А безмятежная ребристость барханов скрыта за завывающей пеленой песка. И для большей демонстрации могущества толщи туч пробивают огненные стрелы молний, подсвечивая апокалипсис.

До пещер, находящихся от замка метрах в восьмистах, мы добираемся с трудом. Ну как мы… Правитель одной рукой придерживает меня под колени, второй тащит на буксире ведьму, а я цепляюсь за могучую шею, боясь сорваться в закручивающийся вихрь. Вплоть до входа в каменный мешок Ксарк самоотверженно режет собой стену пыли, поднятую ветром, как ледокол толстый лёд.

— Почему так поздно подали сигнал?! — гремит командным голосом Ксарк, перекрывая свист и гул снаружи.

— Сработали как обычно, — выходит вперёд суровый мужик, перемотанный арафаткой. — Чего не скажешь о буре. Столп поднялся на ровном месте и за пару минут набрал силу. Ощущение, что без магического вмешательства не обошлось.

— В мире нет такого мощного мага, — опускает меня правитель на ближайший тюк с сеном и задумчиво потирает подбородок.

— Никак вмешался Валис, — суетливо поправляет плащ ведьма, стряхивая мелкие песчинки. — Не желает спасения Варалии. Чини́т препоны. Беречь надо иномирянку.

— Не чуди, старая, — отмахивается от неё Ксарк, хлопая себя ладонями по камзолу. — Не до жалкой Пустоши богам.

Подходит к мужику в арафатке и о чём-то переговаривается с ним, отвлекаясь и от старухи, и от меня. Пользуясь отсутствием внимания, осматриваю убежище. Рыжие стены завешаны коврами, полы устланы тюками, в кованных держателях чадят факелы.

На матрасах сидят мужчины, занимаясь каждый своим делом. Кто-то точит камнем ножи, кто-то прилаживает оперение к стрелам, кто-то тихо шепчется с соседом, поглядывая в мою сторону. Судя по доносящимся детским и женским голосам, узкая расщелина ведёт в ещё одну пещеру или в несколько.

Совсем юная девчушка выносит оттуда глиняный сосуд и хлебные лепёшки, начиная раздавать всем желающим скудный ужин. Верея всовывает мне в руки плошку с молоком и кусок хлеба, одобрительно кивая на мою готовность подкрепиться. Не помню даже, когда в желудок попадала пища.

Отхлёбываю молоко и передёргиваю плечами. Кисло-солёное пойло противно стекает в горло, вызывая тошнотворный спазм гортани. Пихаю в рот лепёшку, дабы заесть жуткий вкус. Правда, она ненамного лучше странного напитка — грубый помол, вязкая текстура, словно ешь кусок клеклого теста с вкраплениями шелухи овса.

Даже в голодное время, когда отец бухал, а мать носила объедки из столовой, я никогда не жрала ничего хуже. От такого даже свиньи рыло своротят.

А потом я вижу, с какой благодарностью принимаю мужчины у девчонки кушанье, и мне становится стыдно. Это у меня уже много лет телятина, баранина и деликатесы в холодильнике не переводились. Это я сюда попала в состоятельный дом. А тут люди выживают как могут, и, возможно, вот такое молоко для них самое ценное.

— Ешь-ешь, — подталкивает в локоть ведьма, вынуждая сделать очередной глоток. — Тебе сил набираться надо.

И я давлюсь, но послушно пережёвываю и глотаю, сдерживая откуда-то взявшиеся солёные слёзы. Что-то в этом мире я совсем размякла и частенько плачу. Где та сучная Евгения Павловна, что держит в кулаке продуктовый рынок?

— А теперь выпей это, — старуха меняет опустевшую плошку на пиалу с вонючей жижей болотного цвета. От неё режет глаза как от аммиака. Страшно представить из чего сварено пойло. — Завтра бегать будешь.

Задерживаю дыхание и в один заход вливаю в себя отвар. Во рту вяжет и съёживается, будто я слопала килограмм хурмы, и в тоже время горло и пищевод окатывает теплом. Во всём теле появляется невесомая лёгкость, а в голове неподъёмная тяжесть. Словно по щелчку кто-то выключает рубильник, отправляя меня в непроглядную темноту.