Глава 9

Четыре дня, проведённые в дороге, показались мне самыми длинными и нудными днями в жизни. Вяленное мясо тошнотворным комом стояло в глотке, а вода, пахнущая тиной, вызывала стойкое отвращение. Нам бы остановиться у какой-нибудь харчевни, похлебать горячее, растянуть затёкшие кости на кроватях, но Седорик напрочь отказался где-нибудь светиться.

Мы спали, скорее от усталости, сидя на осточертелых скамейках, справляли нужду в кустах и жрали резиновые волокна какого-то дикого зверя. Я-то в силу данного мне молодого тела справлялась кое как, а вот Мисти совсем погрустнела от такого переезда. И как бы она не старалась делать вид, что всё нормально, держалась из последних сил.

Путешествие скрашивали лишь рассказы Седорика о магах, управляющих огнём, о принципах управления силой, о способах сдерживания эмоций под контролем. А ещё этот хмурый мужик оказался кладезем нескончаемых историй из своей и чужой военной службы.

— Мы даже не успели вступить в бой, — гудел он, улыбаясь в бороду. — Мелкий то ли от предвкушения, то ли от страха не справился и выдал сгусток себе под ноги. И всё бы ничего, да только лёд ещё не набрал всей морозной твёрдости. Трещины пошли по всему озеру, глыбы поднимались и переворачивались под нашим весом. Обе армии оказались в воде вместе с командирами. Мокрые, замёрзшие, опозоренные, а после ещё и простуженные. Сражение пришлось отложить на весну, а там правители договорились полюбовно.

Под вечер четвёртого дня мы сворачиваем на просёлку через лес и сквозь открытые ворота въезжаем на просторный двор с немногочисленными строениями.

— Я думала, что мы никогда не доедем, — тянусь и выгибаюсь, выбравшись из ненавистного экипажа и рассматривая место моего временного пребывания.

Высокая стена из брёвен по периметру, смотровые площадки по углам, монументальный сруб из двух этажей и с башней посередине, широкий и длинный барак с заполненной дровницей, белоснежные простыни, раздувающиеся парусами на верёвках, собаки, брешущие и оттягивающие цепи.

А вокруг хвойный лес, расползающийся до горизонта и навевающий первобытный страх. Скорее всего в нём живёт хищное зверьё и с прогулками следует быть осторожной.

— Добро пожаловать, — лупит себя по шее Седорик, прибивая ладонью комара.

Кровососущие сволочи здесь раза в три крупнее, чем попадались в моём мире, и впиваются они, мне кажется, острыми зубами, а не хоботками.

— Имара сейчас позаботится о тебе, деточка, — вываливается соломенным тюком Мисти, вцепившись рукой в поручень. Вид у неё такой, что заботиться придётся о ней, а не обо мне.

— Сейчас вам приготовят комнаты, принесут горячую еду и наполнят ванны, — обещает нам и одновременно приказывает прислуге Седорик, не спеша поднимаясь по ступеням. Доски уютно скрипят под его тяжестью.

Молчаливый мужчина провожает нас наверх, оставляет в выделенных комнатах, и, сняв пыльное и пропахшее по́том платье, я испытываю свой самый лучший в мире оргазм, погружаясь в большое корыто с тёплой водой. Все эти дни о помывке я мечтала больше всего.

А уже поедая мясной гуляш с овощами и макая в подливу домашний хлеб, я мычу от удовольствия. И моё попаданство сюда мне уже не кажется таким удручающем. Горячая еда, мягкая постель, свежий воздух, наполненный сосновыми маслами — чего ещё нужно для спокойного отпуска, так внезапно выпавшего из перевёрнутого самосвала.

Засыпаю сразу, сто́ит лишь коснуться головой мягкой подушки. Колыбельной за окном шуршат и подвывают различные зверушки, свистят и кричат ночные птицы, поют сверчки и жужжат жуки, периодически ударяясь о стекло. И из этой какофонии звуков, умиротворяюще убаюкивающих меня, я резко проваливаюсь в темноту и оказываюсь в… морге?

На постаменте стоит закрытый гроб, оббитый красным атласом, на крышке лежит траурный венок из каких-то тёмных листьях, переплетённых с белыми каллами, до пола свисает чёрная лента с золотой надписью, и как я ни стараюсь, прочесть имя у меня не получается, хоть и выбито оно крупными буквами.

Зал наполняется людьми в чёрном, на контрасте белые платки скользят по бледным лицам, вытирая слёзы, что-то монотонно тянет церемониймейстер, но я опять не слышу произносимые ей слова. Просто невнятный бубнёж из-под толщи воды. Народ выстраивается в очередь, по одному подходит к гробу, кладёт цветы, касается рукой крышки и выходит через дверной проём с светлый коридор.

Меня то же тянет встать в эту очередь, подойти, приподнять крышку и посмотреть, кого провожают в последний путь. И я уже подлетаю и встаю, но тут взгляд натыкается на Жорика, сидящего на единственном стуле и подвывающего под торжественно-грустную мелодию.

Приглядевшись к простившимся и выходящим узнаю и Орамчика, и Алмаза, и Нюрку из пекарни. Вот плечо Жорика сжимает Пал Борисыч, мой бессменный бухгалтер, и четыре гвоздики на кучу цветов кладёт Ленка из ларька с зеленью.

А услышав сквозь всхлипы и музыку Жоркино «Беляшик», я уже не хочу заглядывать под крышку. Более того, мне до дрожи хочется отсюда сбежать и вот совсем не догадываться с кем сегодня прощаются в этом зале.

И я бы сбежала, но меня как будто держит здесь неведомая сила. Держит и не даёт отвернуться или зажмурить глаза. Я так и смотрю, как остаётся один Жорик, тыкается головой в закрытую крышку, рыдает и целует красное полотно.

Меня утягивает обратно в темноту только после того, как гроб медленно скрывается в разинутой пасти крематория, из которой жаром дышит огонь.