Глава 18. Отвезу домой

Я просыпаюсь резко. Как будто выплываю из темноты в слишком яркий свет. Несколько секунд тупо гляжу в потолок, будто не понимаю, где я. Потом взгляд цепляется за тёмные стены, за полки с книгами, за боксерскую грушу в углу — и всё вспоминается.

Грудь сдавливает так, что я едва делаю вдох. Сердце на секунду замирает, а потом срывается в галоп.

Не приснилось, значит.

Все в реальности.

Ужас какой…

Вчера вечером я находилась в настолько пограничном состоянии, что даже сама не поняла, как заснула.

Казалось, ни за что глаз не сомкну, а потом раз — и темнота.

Сон был неглубоким, тревожным, но это был единственный способ не расплакаться. Или не закричать. Я свернулась на краю этой огромной кровати, подальше от центра, подальше от всего. И теперь у меня под ногтями вдавленные полумесяцы, пальцы сжаты в кулаки, а в голове — глухой, злой звон.

В спальне я одна. Байматова нет. Но я слышу, как хлопает дверь где-то в доме. Звук шагов, и снова тишина. А потом открывается дверь комнаты, и появляется он.

Спокойный. Холодный. Снова без единой эмоции на лице. Только глаза смотрят с той самой, звериной, уверенностью, от которой я, как ни стараюсь, не могу не поёжиться.

— Доброе утро, Мадина, — говорит он негромко, глядя прямо мне в глаза. — Я отвезу тебя домой.

Молча киваю, не в силах ни сказать что-либо, ни спросить. Только поднимаюсь, крепко сжав кулаки. Не дай Всевышний, он подумает, что я сдалась. Я просто… хочу уйти отсюда.

Я встаю с кровати и расправляю свою измятую тунику и джинсы. Не глядя на Байматова, иду к зеркалу и приглаживаю волосы.

— Где мои вещи? — смотрю на него в упор. Не дождётся, чтобы я глаза перед ним опускала.

— В машине уже, — кивает на окно, за которым, надо полагать, и стоит его машина. — Ванная вот тут.

Он указывает на дверь из комнаты, которую я вчера и не заметила, потому что она отделана в цвет стены.

— Дома умоюсь, — складываю руки на груди. Не хочу провести тут и лишней минуты — хочу поскорее оказаться дома, под защитой отца. Он уж точно разберётся с Байматовым за это похищение!

— Как знаешь, — пожимает плечами Байматов и разворачивается к двери, кивая идти за ним.

Задержав дыхание, я иду. Хочу как можно скорее покинуть его комнату, ставшую мне на эту ночь тюрьмой. Скорее оказаться дома, принять душ, чтобы вымыть из волос запах подушки Байматова — его запах, который въелся и теперь окутывал меня, словно облако.

Внизу, на первом этаже, нас встречают три женщины. Мать Байматова — её я вспоминаю по приёму и ещё две девушки лет семнадцати. Наверное, это его сёстры, уж больно похожи с самим Байматовым, только черты лица намного мягче.

— Здравствуй, Мадина, — сдержанно улыбнувшись, кивает мать Байматова. — Рады видеть тебя в нашем доме.

Серьёзно? Она сейчас серьёзно?

Или… может… может, она не знает, что я отпираюсь от этого брака, не играя? Что я не хочу замуж за её сына?

Может, она думает, что всё происходящее — просто дань традиции, а на самом деле мы с Данияром — влюблённая пара?

Сёстры Данияра переглядываются, но ничего не говорят.

Я тоже лучше не буду говорить ничего. Иначе не сдержусь, а я всё же на чужой территории. И задерживаться тут не хочу.

Поэтому просто киваю почтительно матери Байматова, а его награждаю взглядом, в котором он точно прочёл “ненавижу” большими буквами.

В машине у него тихо, тепло и пахнет им же. Кожей и цитрусом. Уже знакомый до дрожи запах, который теперь пропитал и меня саму. Я почти утыкаюсь в дверь, глядя в окно, руками держась за ремень безопасности, словно за спасательный круг.

Байматов не говорит ни слова. Даже не смотрит. И почему-то именно это — пугает ещё больше. После вчерашнего поцелуя и его фразы про мое поражение — он ничего больше не сказал. Ни вечером, ни сейчас. Словно решил для себя все.

Он молчит, а я горю изнутри от смеси страха, унижения, бессилия и злости.

Когда мы подъезжаем к нашему дому, я почти выскакиваю из машины, не попрощавшись, не обернувшись. Только спешу вперёд, к родной двери, к родным стенам, в надежде… хоть на что-то.

— Папа! — кричу уже с порога. — Папа! Мама! Он меня… Он меня украл!

Отец появляется в холле почти сразу, строгий, подтянутый. В глазах напряжение. Мама выглядывает из кухни, бледнеет, когда видит меня.

Я подлетаю к отцу, вцепляюсь в рукав:

— Папа, ты понимаешь? Он меня увёз! Без разрешения! В багажнике! Это же похищение! Мы должны… мы должны обратиться в полицию!

Я почти захлёбываюсь словами. Горло сжимается, в висках пульсирует бешено, дыхания не хватает. Я сдерживалась всё это время как могла, но сейчас, дома, меня просто прорывает.

Байматов тоже входит и замирает у порога. Склоняет голову перед моими родителями и молчит. Снова дань традиции? Да пошёл он вообще!

Ну ничего! Сейчас этот гад утрётся. Обломается со своими традициями.

Я хватаю отца за руку и смотрю в его тёмно-ореховые глаза. Мой папа меня защитит!

Но… Отец не говорит ничего сразу. Не бросается выгонять негодяя. Он только… смотрит на меня. И в этих глазах напряжение и боль.

Такая… тяжёлая, глубокая. Как будто его разрывает изнутри.

Он медленно садится на диван, смотрит в пол, руки сжимает, будто хочет что-то раздавить, удержать. Молчит. А потом… вздыхает.

— Мадина, — произносит он с надрывной мягкостью, от которой меня пробирает холодом до костей. — Ты же понимаешь… Всё совсем непросто.

— Что ты… что ты говоришь, папа? — хрипло говорю я, отступая на шаг. Потому что у меня сейчас ощущение, что меня под дых ударили. Сильно ударили. — Не просто? Он меня похитил! Это преступление! Мы должны… Ты должен… Ты же мой отец!

— Я — твой отец, — поднимает он взгляд, полный страдания. — И именно потому я должен думать наперёд. Ты провела ночь в доме Данияра, а это значит…

— А вы меня даже и не искали… — говорю полностью севшим голосом, шокировано глядя на родителей во все глаза.

Я вижу, как у отца едва заметно подрагивают руки, а у мамы глаза наливаются слезами.

— Милая, Данияр дал слово, что не обидит тебя, — сдавленно говорит она. — Он хороший молодой человек, а ты… ты просто слишком эмоциональна.

Эмоциональна.

Вот как.

Ощущение болезненного предательства разливается огнём под кожей. Я несколько раз открываю и закрываю рот беззвучно, как рыба на берегу.

— Ты же сам говорил, мы — светская семья! Ты сам говорил, я сама выберу, кого полюблю! Папа, пожалуйста! Сделай что-нибудь! — шепчу, ощущая, как глаза начинают гореть от подступивших слёз.

— Слухи уже пошли. Мадина, родная моя, любимая… ты понимаешь, что если ты сейчас откажешься… ты будешь опозорена? Ты. Мы. Вся семья. Твоего дедушку это точно добьёт.

— Папа, ты с ума сошёл?! — словно удар получаю в грудь. — Ты всерьёз… всерьёз хочешь, чтобы я покорилась? Ему?! Этому дикому хищнику?!

— У них так принято. У его рода, у его отца. А отказ… Отказ — это как плевок. На всю жизнь. И на тебя, и на нас. Мы не в Москве, дочь, здесь действуют другие правила, хоть и негласные.

— Я не вещь, папа…

Он закрывает глаза. Долго. Потом резко встаёт и идёт к окну, вглядываясь куда-то наружу. Всё ещё стоящего Байматова полностью игнорирует.

— Ты не вещь. Ты моя дочь, Мадина. Самое дорогое, что у меня есть. Но я не могу просто перечеркнуть всё, пойми. В первую очередь потому, что именно ты и пострадаешь первой.

— То есть ты… отдаёшь меня? — говорю, и голос мой ломается. — Просто… отдаёшь?

Отец опускает глаза на мгновение, но потом разворачивается и смотрит на Байматова. И говорит твёрдо и жёстко:

— Я даю вам своё благословение. Но имей ввиду, Данияр, если ты обидишь мою дочь, то никакие традиции и сила твоей семьи не помешают мне свернуть тебе шею.

У меня во рту пересыхает. Желудок проваливается куда-то вниз.

Папа принял решение.

— Даю вам своё слово, — кивает Байматов, а потом разворачивается и уходит прочь.

Я же, словно лишившись всей своей жизненной энергии, отталкиваю протянутую матерью руку и убегаю в свою комнату.

________________________________________

Девочки, добавила в прошлую главу арт поцелуя Данияра и Мадины, загляните, полюбуйтесь, очень чувственный.

И здесь визуал от Айсель. Мадинке сейчас несладко...