Часть 40. Яна

Яна

Я целовалась с Набиевым.

Эта мысль — абсурдная, волнующая, будто нереальная — целое утро крутилась в голове не оставляя ни на секунду.

Мы целовались!

Вспомнила его руки на своей спине, его горячее дыхание, сводящие с ума и заставляющие забыть обо всём на свете губы.

Вчера я думала, что буду терзаться и винить себя за легкомысленность, но ничего подобного не происходило. Я была счастлива, покусывала губы и улыбалась как дурочка, по крупицам воссоздавая в памяти вечер. Да что вечер — мы гуляли почти до утра, но это время пролетело будто один счастливый миг. Я даже не подозревала, что могу испытывать что-то подобное. Когда от поцелуя сносит крышу, когда понимаешь, что ходишь на острие ножа, но идёшь дальше. Его появление в моей жизни перевернуло всё с ног на голову, и не было ни единого шанса, что когда-нибудь мир станет прежним.

Порой казалось, что это был просто сон, но его пиджак на спинке стула был доказательством того, что всё это было по-настоящему. И закат, и поцелуи, и танцы на песке под наигранные боем песни Цоя.

Но пребывала в радостной эйфории я не долго, после того, как эмоции наконец немного схлынули, осознание действительности накрыло словно чёрной тучей, загораживая собой радужные воспоминания.

А если кто-то видел нас вместе? А если узнают его родители или Эмма Валентиновна? Даже не знала, что страшнее. Хотя, если узнает один из них, непременно узнает и другой. Это же будет скандал каких свет не видывал! Да, ему со дня на день восемнадцать, и по сути мы не сделали ничего предосудительного, но всё равно он ещё слишком молод, и он мой ученик! И если возраст уже не казался мне большой помехой, то второе на корню обрывало любую, даже самую смелую вероятность того, что мы можем быть вместе.

Этого никто не поймёт, нас осудит общество, меня выгонят с работы и так ославят на весь город, что даже уборщицей никуда не возьмут.

Может, в столице на это и посмотрели бы сквозь пальцы, но здесь, в городке где тебя знает каждая бродячая собака, это сразу же станет достоянием общественности и моим вечным клеймом. Совратила малолетнего, крутила с подростком, собственным учеником!

Что же я натворила…

Да и наверняка мои мысли относительно него — всего лишь глупые женские фантазии. Возможно, для него этот поцелуй был всего лишь ничего не значащим поцелуем. Обычная мужская похоть, и никакой воздушной ерунды, что я себе придумала. Может, он вообще придёт и расскажет обо всём в школе, чтобы набрать очков в глазах одноклассников…

Нет. Эту мысль я сразу же отсекла.

Ян не такой. Может быть я плохо разбираюсь в мужчинах, но он не подлый и не способен на подобную низость.

Безумно хотелось его увидеть, и в то же время я просто не могла представить нашу встречу после всего, что между нами было.

Как теперь смотреть ему в глаза? Нет, я не готова! Мне нужно время привести мысли в порядок и прийти в себя, подумать как следует, что делать дальше и как теперь расхлебать эту кашу, которую я вчера сама же и заварила. И причём заварила с большим удовольствием.

Весь день я ходила сама не своя, перебирая в голове разные варианты, размышляя и взвешивая. Сама того не замечая, чаще обычного задерживалась у окна, с разочарованием не наблюдая ничего интересного, кроме стремительно опадающей листвы и рассевшихся как грибы старушек на лавочке. Несколько раз казалось, что в вечерних сумерках мелькнул-таки его силуэт, но на деле это был всего лишь очередной сосед-забулдыга.

Ближе к ночи я твёрдо решила, что не смотря на сказочный вечер подаренный им вчера, этот вечер станет прощальным. Так будет правильно. Нам нельзя. Увы.

***

Проснувшись рано утром в воскресенье, ещё больше убедилась в правильности своего решения. И пусть он снился мне всю ночь, пусть на душе была такая тяжесть, что не описать словами, но лучше оборвать ниточки сразу, пока они не превратились в тугой узел.

Это был просто поцелуй, о котором мы оба скоро забудем. Просто самый лучший в моей жизни поцелуй.

Шурша тапками, в комнату вошла Ника, держа в руках кружку с чаем и бутерброд. Я же с ней так и не поговорила, не спросила про прогулы. Да когда мне, когда творятся такие страсти…

— Вероник, а ты почему в пятницу у меня на уроке не была? И в среду?

— Не захотела, — после продолжительной паузы ответила сестра через стенку.

— То есть, как это понимать? — заглянула на её половину комнаты: Ника сидела за письменным столом и, разглядывая меня исподлобья, громко прихлёбывала чай.

— А вот так. Не хочу и всё, — с аппетитом вгрызлась в бутерброд.

— Но на другие уроки ты ходишь!

— На другие — хожу.

Вздохнув, присела на край кровати. Панцирная сетка со скрипом продавилась под моим бараньим весом.

— Что случилось? Я чем-то тебя обидела?

— У меня нет настроения. Можно я спокойно попью чай. Одна, — надавила она на последнее слово, и демонстративно отвернулась к окну.

Читать нотации бесполезно, лучше попробовать подойти с другой, дружеской стороны.

— Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти, — улыбнулась, кивнув на фанерную стену.

— Обойдусь, — пробурчала Ника.

И вот какая муха её укусила? Нет, она всегда была довольно трудным ребёнком, но совсем недавно всё было нормально, общались, сплетничали, а теперь она во мне будто врага увидела. Мало мне проблем, теперь ещё сестра добавилась. Что там ещё на мою голову намечается?

Из-за сумбура в этой самой голове, весь день был потрачен впустую: слонялась по комнате без дела, раз за разом прокручивая одни и те же мысли. За что не бралась — всё валилось из рук, хотелось уже поскорее дождаться ночи, лечь спать, а уже завтра… завтра поговорить с Яном и во всем разобраться. Только тогда станет легче, по крайней мере будет какая-то определённость.

Вечером, взяв банные принадлежности и чистое бельё, вышла в пустой коридор.

Когда Дина работает — это просто счастье какое-то. Стоит ей на пороге объявиться, сразу же начинаются препирательства с Толиком. Того, кстати, не было видно на своём обычном месте — табуретка у окна сиротливо пустовала. Все будто вымерли, лишь из комнаты тёти Нюси раздавался смех Павлика — Дина опять сбагрила ребёнка соседке. Матери с Николашей тоже не было: она на работе, а где носило этого приживалу я понятия не имела. Если бы он вообще не объявился, никто не расстроился. Ну, может, кроме матери. Хотя, было бы за кого держаться, таких алкашей пруд пруди, нового притащит.

Войдя в душевую, по привычке взялась за шпингалет, но того не оказалось на месте.

Вот чёрт, только не это! Утром всё было целым! Опять, наверное, Павлик закрылся изнутри и пришлось выламывать дверь. И как теперь быть?

Решила, что пока никого нет, закрою дверь на полотенце и быстро приму душ.

Торопливо разделась, забралась внутрь и задёрнула целлофановую, тронутую пятнами плесени занавеску. Протестующе фыркнув, из крана полилась ржавая струйка воды.

Да уж, поистине королевские условия.

За занавеской мелькнула чья-то тень. Смахнув с лица мыльные капли, по инерции прикрыла грудь руками.

— Тёть Нюсь, это вы?

Вода лилась, с грохотом падая о металлический поддон, заглушая посторонние звуки. Но в душевой точно кто-то был: я чётко видела прижавшуюся к стене размытую фигуру.

Сердце глухо стучало, грозясь пробить грудную клетку, страх липкими щупальцами сковал пальцы рук — те совсем не слушались, не справляясь с вентилем.

— Кто здесь? — выключив наконец воду, как можно смелее спросила я.

— Янусь, это я, пришел полотенце своё забрать, — язык Толика немного заплетался — он был пьян, но не настолько, чтобы ничего не соображать.

— Ты в своём уме? Неужели не видно, что занято? Убирайся отсюда! — прокричала я, прекрасно понимая, что он зашёл сюда явно не для того, чтобы так просто уйти.

Заметив, что он сделал шаг в мою сторону, резко выбросила руку вперёд, в надежде схватить лейку, чтобы огреть ею соседа, но Толик перехватил мою ладонь, прямо в одежде забираясь в душ.

— Пошёл вон! Предупреждаю, я буду кричать!

— Кричи сколько хочешь, всё равно никто не услышит, — прохрипел он, окинув меня сальным взглядом. Сделав ещё шаг, прижал к холодной мокрой стене, отрезая путь к отступлению. Больно сжимая запястья, свободной рукой торопливо и достаточно больно сжал левую грудь.

Страх словно парализовал, сковав горло стальным жгутом, не давая произнести хоть слово. Умом я понимала: надо кричать, звать на помощь, но стояла тяжело дыша, не в силах даже пошевелиться.

— Ты такая… сладкая, — прошептал на ухо и лизнул шею, оставив противный липкий след.

— Тётя Нюся…

— Ушла. Я позаботился. Не ори, и всё пройдёт гладко. Ещё будешь просить продолжить, — глумливо ощерился, обнажая жёлтые зубы.

— Толик, Толя, пожалуйста, не делай этого, прошу. Если ты мне мстишь за тот случай в подъезде…

— Да ты сама хочешь, по глазам вижу. Так и напрашиваешься, халатиками короткими соблазняешь. Я же не слепой, — оскалился, торопливо расстёгивая ремень. — Так что считай тебе… Су-ука-аа… — не своим голосом взвизгнул он, хватаясь за лицо.

Воспользовавшись моментом, поскальзываясь на хлопьях пены, голая выбежала в коридор, роняя по пути бутылку шампуня — схватила с полки первое, что попало под руку… В критической ситуации и упаковка ваты — оружие.

Стуча зубами, закрыла комнату, и придвинула к двери стол. Скорее, скорее, — поторапливала себя, — он может догнать и закончить начатое.

Взяла со стола нож и приготовилась обороняться дальше, но в коридоре было на удивление тихо. Никто за мной не гнался, не ломал баррикаду и не грозился убить.

Вскоре скрипнула коридорная дверь и раздался тонкий голосок Павлика. Тётя Нюся негромко причитала, отчитывая ребёнка за испачканные коленки. Забубнило радио, на кухне загремели кастрюли — дом наполнялся привычными звуками. Только тогда я смогла впервые выдохнуть и, выронив нож, без сил опустилась на пол.