Глава 4. С чего бы это?

Во дворе, звякая цепью, меня хриплым лаем встретила Гера. Сколько же ей было лет?! Я бросилась к овчарке, но тетя меня остановила: все завтра, сегодня спать, время позднее.

Тетя сразу отправила меня спать в отдельную комнату, на высокую металлическую кровать с тремя подушками, сложенными башней. Я оставила самую маленькую, остальные сложила на письменном столе с резными ножками.

Я долго ворочалась с боку на бок: здесь все было непривычно. Жесткое, будто накрахмаленное, постельное белье. Непроницаемая темнота — даже луна не светила. Острая тишина, в которой каждый звук — удары крыльев мотылька о стекло или скрип дерева над головой — отзывался холодком в сердце. А я считала себя смелой…

Кондиционера, само собой, не было, тетя просто открыла окно. Как быстро выяснилось, кружевные занавески пропускали не только свежий воздух, но и комаров. Я спряталась от них под одеялом и кое-как уснула.

Меня разбудил короткий звонкий свист, аж сердце дернулось.

В комнате было прохладно, пахло сырой землей и скошенной травой — совсем не похоже на запах раскаленного города.

Я приподнялась на локтях. Одна створка окна была распахнута и прикрыта кружевной занавеской, солнечные лучи пробивались сквозь ткань и мягкими бликами ложились на пол.

Я села на край кровати — и так же сделал мой двойник в овальном зеркале в деревянной резной раме. Заспанное лицо, взъерошенные волосы. Пижамная майка съехала с плеч, растрепанный хвост сбился на бок… А тетя, наверное, даже просыпалась с укладкой.

Свист повторился, громче, протяжнее.

— Эй, пионеры! Глубже копайте! — раздался следом зычный, веселый мужской голос, слишком бодрый для… — я нащупала телефон под подушкой — семи утра.

Спрыгнув с кровати, я подошла к окну — высокому, старому, с паутинкой трещин на краске деревянной рамы. Оно выходило в яблоневый сад. Пышный зеленый газон пересекала узкая траншея, возле которой с лопатами копошились парни, навскидку мои ровесники. Тот голос точно не мог принадлежать никому из них.

А потом я вытянула шею — и увидела его.

Высокий, мощный, лет тридцати, с короткими, выжженными на солнце волосами. С обнаженным загорелым торсом и заметным рельефом мышц — вылепленный, как одна из тех статуй, которые в одиннадцатом классе нам показывали на спецкурсе по искусству.

Он стоял, перекинув лопату за плечи, свесив с нее кисти рук.

— У вас что, перекур? Живее! — И ребята усерднее замахали лопатами, поднимая облака пыли и мелкие комья.

Он встал рядом с ними и тоже принялся копать.

Я просто смотрела на него — и не могла отвести глаз. Он цеплял меня абсолютно всем: каждым движением, жестом, изменением на волевом, открытом лице.

Я смотрела жадно, впитывая детали, пытаясь насытиться этим зрелищем. И совершенно неожиданно для себя подумала: “Как жаль, что он такой взрослый и между нами ничего не может быть”. А еще — и это уже было совсем странно — в солнечном сплетении проскользнула мысль (словно бумагой по пальцу — невидимый глазу порез, но больно), что этот мужчина наверняка принадлежит другой женщине. Что для меня он недосягаем.

А потом он бросил взгляд на мое окно, и я спрыгнула с подоконника, едва не рухнув на деревянный пол. Вот как можно было запутаться в занавеске?..

— Ты совсем не ешь… — расстроено сказала тетя после завтрака, убирая со стола почти нетронутую тарелку с яичницей.

— Я просто так рано не привыкла, — ответила я, задумчиво вгрызаясь в яблоко.

Это было правдой. Но еще правдой было то, что воспоминания не давали мне покоя.

Я грызла яблоко и слушала нестройные звуки удара лопаты о землю, которые доносились с улицы.

Мое сердце трепетало.

С чего бы это?..