Шаг шестнадцатый. Новые условия не просто новые, а еще и неожиданные
Потому что я самодур. Потому что сейчас во мне проснулась тетя родная. Дура неисправимая.
Серж сидит, вольготно развалившись в кресле, потягивает Шабли Премьер Крю две тысячи одиннадцатого. Никуда не нужно спешить. Чудесный вечер пятницы, отличное вино, красивая девушка — чего еще можно пожелать?
Софи устроилась на диване напротив, забравшись на него с ногами. На коленях у нее — книга о французском искусстве XVIII века, какое-то редкое издание с кучей иллюстраций. Для Сержа это — всего лишь элемент интерьера, а Софи вцепилась в книгу мертвой хваткой и уже полчаса занята только ею. Впрочем, Сержа это не расстраивает. Иногда хочется помолчать. С ней даже молчать хорошо. Уютно. Не напрягает. Он отпивает вина, отдавая должное мятным тонам — самое то для августовской жары. В две тысячи одиннадцатом в Шабли были сильные заморозки и град в период цветения винограда, но на качестве вина это не сказалось — вот что значат настоящие профессионалы.
Он отпивает еще и принимается разглядывать свою гостью. Ему не надоедает. На Софи удобное трикотажное платье — короткое, озорное, яркое. В тон платью лак на маленьких пальчиках ног, которые сейчас она поджала под себя. Софи заправляет прядь волос за ухо и перелистывает страницу. А Серж наклоняет голову, забавляя себя тем, что пытается представить себе, какое на ней белье. Может быть тот, последний, купленный им, белый комплект — полупрозрачный, с вытканным сиреневым цветочным орнаментом? Серж может легко встать, подойти и проверить. Но гадать — интереснее.
Он познал ее очень близко, интимно. Так, как не знал ни одну женщину. Но все равно — в ней остается тайна, загадка, несмотря на всю их интимную близость. Этот парадокс, и он удивляет Сержа. Что еще он может узнать о Софи? Чем она может удивить? Серж отвлекается от своих размышлений на то, как Софи отпивает из своего бокала, ставит его обратно на столик. Облизывает губы. И от внезапной мысли молодой мужчина выпрямляется в кресле.
Он неоднократно ласкал Софи там — между бедер. Он теперь точно знает, как это нужно делать, чтобы ей было хорошо. И ему нравится делать ей хорошо. Но… но… но! Сама Софи… он только сейчас это понял… ни разу…
Серж сел совсем ровно, уставившись на Софи. Она продолжала, как не в чем ни бывало, рассматривать иллюстрации в книге. Как так вышло? Почему Софи ни разу не пришла в голову мысль его… хм… порадовать? И почему он сам об этом вспомнил только спустя… да позвольте… месяц уже прошел с того раза, как они стали близки с Софи по-настоящему! Даже больше месяца…
Серж любил, когда ему делали минет. Покажите мужчину, который это не любит. Это был приятный и самый необременительный вариант. Для ленивых, что называется. А ему частенько позволяли «лениться» — он же, черт побери, Серж Бетанкур! Но только не Софи. Ей почему-то в голову не пришло ни разу за все это время доставить ему удовольствие таким вот образом. Серж уставился на темную макушку, склоненную над книгой. Ну, почему?! Не выдержал.
— Слушай, Соф…
— Да? — она подняла голову. Невозможные синие глаза. Как-то по-детски заправленная прядь за ухо. Недоумение во взгляде. Книга по искусству Франции XVIII века на коленях. И Серж вдруг понял, что будет сейчас выглядеть полным идиотом со своим вопросом «А почему?…».
— Неважно, — дернул плечами и вернулся к бокалу с вином.
— Ты хотел что-то мне сказать?
— Передумал.
— Так не пойдет, — она легко встала, одернула платье. Шагнула к нему. — Что хотел сказать, Серж?
— Неважно. Я передумал.
— Вот терпеть этого не могу! — Софи забрала у него бокал, поставила на пол и села на подлокотник кресла. — Если хотел что-то сказать — говори.
— Это не важно.
— Если хотел сказать — значит, важно. Ну, Се-е-ерж…
Ситуация становилась все более абсурдной. А Софи — все более настойчивой.
— Знаешь, говорят, у женщин фантастически развита интуиция. Вот и угадай сама! О чем я хотел сказать.
— Хорошо, — неожиданно согласилась Софи. — Только в глаза мне посмотри.
«Ведь не может быть так, что она угадает» — так думал он, любуясь синими глазами в обрамлении темных ресниц. И точеным носом. И красивыми розовыми губами, на которых уже давно нет помады. Представляя, как эти губы…
— Да быть не может! — выдохнула Софи.
— Что такое? — она не могла догадаться!
— Все эти трагические жесты, драматические паузы и лорд-байроновская загадочность — из-за минета?!
Тут Серж почувствовал, как краснеет. Давным-давно забытое ощущение. И не из числа приятных. Независимо вздернул подбородок. Лучший вид защиты — нападение.
— Вы, девушки, имеете склонность недооценивать важность этого аспекта отношений!
— Да уж… — тянет Софи. Вид у нее удивленный. Но что-то таится в глазах, уголках губ. Что-то проказливое. — Я вижу… Слушай, если для тебя это так важно — почему не попросил? Если хочешь — попроси. Это просто.
— А я не хочу.
— Не хочешь?
— Не хочу.
Она как-то мгновенно, почти неуловимо перетекла с подлокотника ему на колени, устроилась верхом. Двинула бедрами и довольно ухмыльнулась, совсем плутовски.
— Ох, и врун вы, мсье Бетанкур.
А мсье Бетанкуру и ответить-то нечем. И трудно говорить вообще, когда все перекрыл жар ее тела, который чувствуется сквозь тонкую ткань брюк.
— Хочешь? — она еще раз двинула бедрами.
Толку отрицать очевидное?
— Да…
— Попроси.
Да идет оно все к черту!
— Соф, сделай это.
— Что — «это»? — она вздернула бровь.
— Софи!
— Ты большой мальчик. Попроси, как положено, — Софи уперла руки в бедра, ее грудь, обтянутая трикотажным платье, прямо перед его лицом. На ней вообще нет бюстгальтера. Ведьма!
— Софи! Сделай уже мне минет, черт возьми! — и, потом, опомнившись и тише: — Пожалуйста…
— Умница. Знаешь, как просить, — шепнула она, наклоняясь к нему. — Ну, тогда начнем. По-моему, галстук при минете совершенно лишний…
Серж не успел ей ответить — Софи принялась его целовать. И он так увлекся, что процесс развязывания галстука упустил. Опомнился, когда Софи отстранилась от него, держа в руках изделие итальянских галантерейщиков.
— М-м-м… Brioni… Это шелк?
— Да, — выдохнул Серж. — Софи, к черту галстук, брось его!
— Он приятный на ощупь, — возразила его «наездница», пропуская шелк между пальцев. — И мне нравятся эти цвета… Хотя полоска — это ужасно скучно и уныло, Серж…
— Соф!
— Ладно, — девушка отбросила галстук в сторону. — Что там у нас на очереди?
— Брюки? — с надеждой спросил Серж.
— Нет, — покачала она головой. — Пиджак и рубашка.
Она восхитилась вручную подшитой шелковой подкладкой на пиджаке. Он проклял тех, кто придумал так много мелких пуговиц на рубашках. И тех, кто придумал запонки — помянул отдельным тихим злым словом.
— Красиво, — Софи разглядывает лежащие у нее на ладони запонки. — А что это за…
— Серебро и агат! — предупредил он ее вопрос.
— Ладно, — кивнула Софи слегка озадаченно и, после недолгого размышления, отправила запонки в нагрудный карман рубашки. Оглядела Сержа — в расстегнутой рубашке, по движению груди видно, что дыхание уже отнюдь не спокойное. — Пожалуй, оставлю так. Мне нравится, как ты выглядишь… не до конца раздетый…
— Тогда, может быть?…
— Определенно! — и она легко опустилась с его колен вниз, на пол. Устроилась между его широко расставленных ног и взялась за ремень.
— О… отличная пряжка, Серж… И так легко расстегивается. И кожа просто великолепной выделки…
Он не знает, стонать или смеяться. Ведьма. Чертовка. Этот внезапно проснувшийся детальный интерес к его гардеробу явно для того, чтобы его дольше помучить. А Софи переключила внимание на ширинку. Наконец-то!
— Послушай… Какая фурнитура! И отстрочка на застежке просто идеальная — стежок к стежку.
— Соф! — он все-таки смеется.
— А какая это ткань? — и тут она без предупреждения проводит рукой по застежке, и смех превращается в стон. — Такая приятная — тонкая, гладкая, — женская рука скользит по ткани вверх и вниз под аккомпанемент хриплого дыхания. — Серж?
— Что-о-о?…
— Какая этот ткань? Шелк? — рука замирает.
— Да не помню я! Не отвлекайся на всякую ерунду!
— Мне интересно, — она надувает губы. — А ты не хочешь удовлетворить мое любопытство.
— Я сейчас тебя так удовлетворю! Так, что тебе…
Его заставляет замолчать звук расстегнувшегося замка.
— Господи, опять белые и опять «Дольче и Габбана». Ты зануда и консерватор, Бетанкур.
Он не может ответить внятными словами. Сейчас — уже не может. Облизывает пересохшие губы, закрывает глаза. И, чуть двинув бедрами вверх, умоляюще:
— Со-о-оф…
Никогда ведь не просил раньше, всегда сами, а тут — на все готов. Лишь бы она…
Соня любуется делом рук своих. Рубашка Сержа расстегнута, брюки тоже. Белые боксеры от «D&G» — по ее наблюдениям, он и не носил иного белья — натянуты так, что резинка неплотно прилегает к плоскому животу. И зажмурился — совсем как ребенок в ожидании чуда. А она поняла вдруг, что хочет это сделать. Очень хочет. Вот просто — очень-очень.
Поддела пальцами резинку и опустила резко вниз. Настолько резко, что освобожденный из белого трикотажного плена напряженный фаллос слегка стукнул ее по носу — и она рассмеялась от неожиданности. А Серж вздрогнул, рука его легла ей на плечо.
— Софи…
— Он такой красивый… — мурлыкнула она. И замолчала. Надолго.
Софья упивается контрастом: тонкой нежной кожи — у нее такая, тонкая и нежная, наверное, только на веках — и той напряженной вибрирующей мощи, что скрывается под ней. И контрастом гладкой спелой твердой вершины — и беззащитной мягкости основания в светло-русых курчавых волосах.
Нет, она делает это далеко не в первый раз. Но острое желание доставить максимальное удовольствие — впервые. Где-то читала… где-то, когда-то… что второй по значимости эрогенной зоной у мужчины являются именно они. И… и Соня запускает пальцы в русые вьющиеся волосы. Сначала нежно, очень аккуратно. Стоны прекращаются, он вообще как-то замирает, подбирается. Словно испугался. Или… ждет? Провела пальцами, погладила — легонько-легонько, слегка царапнула кожу. Сверху донесся шумный выдох. А она почувствовала щекой, как покрылась мурашками кожа его живота. Нравится? Спросить? Нет, она лучше рискнет: взять эту деликатную часть мужской анатомии — подержать, перекатить между пальцами, немного оттянуть. И сжать. Стон был такой громкий, что она испугалась — все-таки сделала ему больно, там это немудрено! Но низкое сдавленное: «Еще… пожалуйста…» убедило ее в обратном.
Все, что хочешь, сладкий мой. Лишь бы тебе было хорошо…
Он ее от себя буквально отпихнул. Софья подняла потрясенные глаза — и увидела точно такие же, потрясенные, потемневшие от страсти. Плечи у него дрожат, пальцы тоже — когда протягивает к ней руку.
— Иди сюда, Соф… Хочу тебя…
— Может, лучше, я тебя еще поцелую, поглажу?… И ты… Тебе же нравится?
— Сюда, ко мне на колени, верхом, живо! Презерватив в портмоне, в пиджаке, пиджак на полу!
Соня поднимается на ноги, смотрит на него сверху вниз. Он нереально красивый в своем возбуждении.
— Я хотела довести дело до конца, — изволит капризничать. — А ты мне не дал.
— Ты как маленькая! — Серж предельно заведен — не только сексуально, но и эмоционально на взводе. И поэтому голос его громкий и резкий. — Будто не знаешь, чем дело может кончиться! Я не могу тебе… в рот… Тебе — не могу! Иди сюда, давай, садись на меня, хочу — умираю…
Ах, вот так?! С кем-то может, а с ней нет?! Да какого он вообще про других вспоминает, когда она — рядом?! И Софья, вместо того, чтобы выполнить его приказ, обходит вокруг, встает у него за спиной, наклоняется.
— Слишком много воли я тебе дала, Серж… — шепчет на ухо, берет его левое запястье, заводит руку на спинку кресла.
— Что?… Что за…?
Вокруг запястий оборачивается шелк галстука от Brioni. А Бетанкур охреневает. И только эта его крайняя степень изумления позволяет Соне беспрепятственно связать Сержу руки за спиной.
Что за игры затеяла Соф?! Ему это совсем не нравится, но… Серж подергал ладонями и понял, что узел совсем слабый, и, в случае необходимости, он легко освободит руки. Ладно, черт с ней, если Софи вздумалось поиграть в подчинение — он попробует подыграть ей, несмотря на то, что всяческие ролевые игры в сексе считал чушью собачьей, и вообще — побаивался. Не нужно ничем портить старый добрый секс.
— А вот теперь, — Софи снова стоит перед ним. — Когда ты не будешь мне мешать… можно продолжить.
Возбуждение достигло такой стадии, что даже прикосновение латекса — болезненно. А потом Софи опускается на него — даже не сняв трусики, лишь отодвинув их в сторону. И становится наконец-то сладко. Она медленно двигается на нем — вверх-вниз, раскачивается. Сладко, томительно, изысканно. Но в какой-то момент этого становится мало — хочется глубже, быстрее, яростней. А Софи, наоборот, замедляет свои движения, скользит по нему совсем неспешно, а потом и вовсе замирает, прикрыв глаза, и лишь слегка двигает бедрам по кругу. Невозможность что-то сделать из-за связанных рук уже просто бесит.
— Софи, взялась меня трахать — делай это как следует!
Синие глаза распахивается. И в следующую секунду щеку ему обжигает пощечина. С ума сошла! Софи явно заигралась, и пора этот балаган прекращать. Все, с него хватит!
— Софи, развяжи мне руки!
— Гадкий мальчишка… — шипит Софи, наклонившись близко к его лицу, почти в губы. — Не серди меня…
— Развяжи мне руки! Немедленно!
— И не подумаю.
К черту, он сам! Резко выворачивает левое запястье, дергает правым и… Спустя еще секунд десять понимает, что затянул узел окончательно. Еще одна попытка освободить руки — ткань галстука лишь сильнее врезается в кожу. А Софи, между тем, встает с его колен. Слегка приподнимает подол короткого платья, запускает под него пальчики. И вот уже у нее в руках немного черного кружева. Снова садится верхом на его колени, но не так, ему смертельно хочется.
— Будешь много говорить — заткну тебе рот этим, — к его лицу подносят небольшой черный кружевной комок — это то, что было надето на Софи. И от ее белья пахнет — ею, им, ими обоими, сексом, черт возьми!
Он извращенец. Он идиот. У него связаны за спиной руки, ему пару минут назад влепили пощечину, и он только что мечтал избавиться от пут галстука и объяснить Софи, кто тут главный, и кто кого трахает. А теперь ему плевать на все это — лишь бы она продолжила. Как угодно. Все, что угодно, за то, чтобы она снова села на него так, как недавно.
— Ты понял меня? — Софи прищуривается. — Ты понял, что должен слушаться меня?
О, девочка окончательно вошла в роль? Серж сначала хотел ответить: «Да, госпожа», но передумал. Не сдержится и рассмеется сам первый, пожалуй, и тогда… кто знает, как отреагирует Софи? В последние полчаса она просто непредсказуема. Но очень вероятно, что вожделенное «туда, внутрь» отодвинется на еще более отдаленную перспективу. И поэтому Серж просто кивнул.
— Молодец, — пропела его «госпожа». — Хороший мальчик, послушный… — Тут Софи отвлеклась на то, чтобы засунуть свои трусики в компанию к запонкам — в нагрудный карман его рубашки. И не видела, как дернулся уголок его губ — он не смог сдержать усмешку. А потом она приподняла бедра и все-таки снова пустила его в себя.
Теперь она начинает двигаться резче, рвано, но быстро задыхается, стонет.
— Положи мне руки на плечи, — отрывисто командует он, и она послушно выполняет. — Наклонись, — и снова она слушается его. И Серж начинается ласкать ее прямо через тонкий трикотаж. А она прогибается к нему, к прикосновениям его умелого языка сквозь намокшую ткань. Задыхается, изнемогает от желания, сил уже не осталось двигаться, всхлипывает жалобно.
— Давай, малыш, давай, — хрипит он, отпустив ненадолго ее грудь из плена своих губ. — Не останавливайся. Давай, уже скоро… Еще чуть-чуть… Не останавливайся…
Он так и подгоняет ее — то лаская соски языком сквозь мокрую ткань, то шепча что-то, не давая остановиться. И она двигается, все резче, быстрее, рваней — и кончает, негодница, вздрогнув всем телом и уткнувшись лицом ему в шею. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и ему приходится выгибаться под нею, вбиваясь в горячее пульсирующее лоно, пытаясь успеть, догнать. Гребаный фитнесс какой-то. Кожаное кресло жалобно скрипит под Сержем, но у него все-таки получается. Краем сознания еще успевает обрадоваться, что изделие мсье Жака Леле выдержало такой напор и не развалилось под ними, а потом оргазм смывает все.
Шевелиться не хочется. Тепло, уютно и от его шеи пахнет родным и знакомым. Кажется, бедра затекли от этой позы, но еще немножко посидит так — слишком хорошо, чтобы двигаться.
— Соф?…
— М-м-м… — давай еще так посидим и помолчим, а? Не хочется даже говорить…
— Развяжи мне руки, Софи. Я пальцев не чувствую.
И тут прикрытые в истоме синие глаза резко распахиваются. Соню буквально подбрасывает на месте. Неловко слезает с его колен, ноги действительно затекли, и она идет, чуть прихрамывая. А потом и вовсе падает на колени — там, за креслом, охает, дергает за концы галстука. На руки его пытается не смотреть.
— Серж… — она снова встает на ноги, он поднимает к ней лицо. Софи бледная, глазищи испуганные, голос запинается. — Серж, я не могу развязать, надо разрезать, а то руки… — судорожно выдыхает, срывается с места вдруг. — Я вниз, на кухню, там же есть нож, наверное? Я разрежу, потерпи, я быстро, я сейчас.
— Софи, стой, — его спокойный голос останавливает ее на полпути из комнаты. — Успокойся. В ванной, в тумбочке, левый нижний ящик, там маникюрный набор. Возьми ножницы и разрежь. Только аккуратно, хорошо? Не поцарапай меня, — усмехается, чтобы она перестала нервничать.
— Хорошо, — кивает она. И почти бегом к двери в ванную, возвращается быстро, скрывается за спинкой кресла. И, спустя секунд десять ему, наконец-то, освобождают руки. Чуть не кончает от этого ощущения, во второй раз — за последние минут пять. Аккуратно выводит руки из-за спины, в плечах больно до ломоты. А ладони-то… ой-ой-ой… Пальцы распухли и отекли, цвет у них тоже… далек от нормального — бордово-синеватый.
— Прости меня… — тихий голос отвлекает его от самолюбования. Поворачивает голову. У бедняжки «грозной госпожи» Софи даже губы дрожат. — Прости, пожалуйста. Не знаю, что на меня нашло. Идиотка. Очень больно?
— Терпимо, — он шевелит пальцами, морщится.
— Прости. Пожалуйста, прости!
— Софи, успокойся. И сядь ко мне на колени.
— Тебе будет тяжело!
— Десять минут назад тебя это не волновало.
— Серж…
— Софи! Садись. Ко мне. На колени.
Она вздыхает, но садится. Аккуратно, осторожно, предварительно приведя его белье в порядок.
Берет его руку, начинает разминать тихонько ладонь, пальцы. Господи, у него такие красивые руки — и что она с ними сотворила?! Серж зажмуривается — ощущение покалывания в руках приятно и болезненно одновременно. А она вдруг прижимает его ладонь к губам. Теплые нежные губы к горящей от резкого прилива крови коже — приятно, очень. И Софи так и продолжает: то целует ему руки, то растирает пальцами, то шепчет: «Прости меня, пожалуйста. Я идиотка. Прости».
— Я отомщу тебе…
— Да, конечно, обязательно, — покрывая легкими поцелуями его пальцы.
— Я раздену тебя догола, привяжу к кровати…
— Конечно, милый, — такое ощущение, что она его не слышит, занятая только его руками.
— И буду… — черт, что бы такое придумать? — И буду делать с тобой все, что захочу!
— Да-да, непременно, — бормочет она, растирая круговыми движениями ему ладонь.
— И ты останешься у меня ночевать!
— Разумеется, мой хороший.
Серж открыл глаза и выпрямился в кресле.
— Софи! Про последнее я не шутил!
— Да, я тебя прекрасно поняла, — она наконец-то отвлекается от его рук, смотрит ему в глаза. — Разумеется, я останусь у тебя ночевать. И можешь делать со мной все, что захочешь.
Серж довольно ухмыляется. Виноватая Софи — это прелесть что такое.
Позже, уже ближе к ночи, в его спальне кто-то с кем-то творил все, что хотел. Правда, чьи желания в темноте спальни были главными — определить было крайне сложно. Но Софи действительно осталась у него на ночь.