Глава 13

Глава 13

Я тяжело вздохнул, сунув в карманы пальто руки. Мы еще повоюем и с латынью, и пансионом

— Извозчик! — рявкнул я, вскидывая руку.

Ко мне тут же подкатил облезлый экипаж на полозьях. Возница, замотанный в такое количество тряпья, что напоминал перекатывающийся стог сена, подозрительно осмотрел мой прикид.

— На Охту, — я запрыгнул на жесткое сиденье, не дожидаясь приглашения. — Гони с ветерком, полтиной не обижу.

— Это мы могем! Но-о, родимая! — прохрипел мужик, и кобыла, вильнув тощим задом, потянула нас прочь от Литейного.

Петербург кипел. Пахло дымом из тысяч печных труб, конским навозом и сыростью, которая пробирала до самых костей, не смотря на морозец.

На углу Пантелеймоновской двое здоровенных татар-дворников в белых фартуках яростно лупили метлами ковер прямо на тротуаре. Они подняли такую тучу вековой пыли, что проходящий мимо франт в цилиндре зашелся удушливым кашлем и выронил трость прямо в конскую лепешку. Дворники даже не обернулись, продолжая выбивать дурь из ковра.

Чуть дальше, у закрытой лавки, гудела толпа. Рыжий, разбитной лоточник с бегающими глазами предлагал целебный барсучий деготь от всех телесных и душевных скорбей. Прямо на моих глазах какая-то сухонькая бабка купила мутный пузырек, немедленно его откупорила и, истово перекрестившись, мазнула себе лоб.

— Помогает, милок? — прошамкала она.

— Мертвого подымет, и бесы стороной обойдут! — радостно и абсолютно честно оскалился рыжий, пряча медяк в карман.

Бабка довольно закивала.

Мы проезжали мимо замерзшей Фонтанки. Лед превратился в широкую бесплатную дорогу, по которой черными точками сновал рабочий люд. Кто-то тащил санки с дровами, кто-то просто скользил.

На одном из перекрёстков пролетка застряла, попав в местную дорожную пробку. Ломовой извозчик с телегой, нагруженной огромными глыбами льда, намертво сцепился колесами со щегольской каретой, из окна которой высунулся красный как рак чиновник и визгливо орал:

— Сгною! В Сибирь! Морда!

На что ломовой мужик, флегматично почесывая бороду рукавицей, басил на всю улицу:

— Дык большая она. Поди и там люди живут, не сумлевайтесь.

— Стоой! — крикнул я своему вознице, спрыгивая в хрустящий снег. — Дальше пешком дойду. Держи свой полтинник.

И я зашагал вперед. На ходу поднимая воротник.

Шагать по рыхлому снегу было тем еще удовольствием. Охтинский мост встретил пронизывающим ветром. Колючий порыв с ходу ударил в лицо. Пришлось плотнее запахнуть пальто и вжать голову в плечи.

За мостом парадная столица закончилась. Я решил срезать, и двинулся через путаный лабиринт, складов и кривой застройки сараями.

Где-то за высокими заборами хрипло рвались с цепей псы. Между горами хлама и проулков часто мелькали тени, бродячие собаки, а может и местная шваль, высматривающая одинокую жертву. Рука сразу нырнула под пальто, нащупав револьвер.

Вскоре показался берег реки, где и чернела громада полузатопленной баржи. В крохотной дощатой надстройке, виднелся свет, а из трубы шел дым. Вернулся уже Митрич.

Поднявшись по сходням, с силой рванул на себя дверь. В тесной каюте баржи гудела буржуйка.

Сбросив пальто на ближайший топчан, я опустился на скрипучий табурет.

Митрич сидел на колченогом табурете. Лицо старика раскраснелось. Он торопливо утер усы рукавом, плеснул в щербатые кружки крутого кипятка и пододвинул одну ко мне.

— Вызнал всё, — выдохнул он, обхватив горячую кружку. — Наверху чистая публика обитает, под крышей студенты гнездятся. Место — чисто золото, тут ты прав Сеня.

— С хозяином как вышло? — сделав глоток обжигающего чая, откинулся я к стене.

— Боровище, купец. — Старик презрительно скривился. — Звать Андрей Дмитрич Барянов. Разговаривал через губу, пузом стол подпирал. Как узнал, что под портерную место смотрю, сразу морду скривил. Пожаров, боится, да то что публика пьяная пойдет, солидных жильцов распугает.

— Договорились с ним?

— А то ж, — кивнул Митрич, хитро сощурившись. — Уплату вперед за полгода затребовал намертво. А это шестьсот целковых, вынь да положь. Зато сразу на пять лет сговорились, не выгонит еже ли что.

Постучав костяшками пальцев по столешнице, я потребовал продолжать:

— Что из себя представляет подвал?

— Ооо, он весь готов отдать. А место много. Саженей двести, а то и все триста будет. Там раньше склад был, купчишка снимал, да его кумпаньены с деньгами сбежали, вот он и разорился, и съехал. Оконца крохотные, под самым потолком торчат, чугуном забраны. Пол земляной… сыростью потягивает, но не так и сильно.

— Не плохо, — протянул я.

Митрич возбужденно всплеснул руками, едва не смахнув со стола горячий чайник.

— Ага фарт, Сеня! — выпалил он, и в выцветших глазах мелькнул азартный блеск. — Выходов оттуда несколько. Один прямо на проспект смотрит, можно там вход сделать и вывеску повесить. Второй со двора, широкий, с пологим съездом. Бочки закатывать да подводы разгружать — милое дело! Так еще дверь на черную лестницу имеется. Рядом с ней купец две сухие кладовые держит. Готов их нам уступить, по червонцу в месячишко за каждую просит.

Митрич перевел дух и скребанул узловатыми пальцами небритый подбородок.

— Но строить всё равно придется много. Полы там земляные. Надо песок возить, лаги класть. Сосной всё зашивать наглухо, чтобы гостям ноги не студило. Ну и тамбур у улицы сколачивать.

Митрич загнул узловатый палец.

— Дальше — кухня. Без горячих щей да куска мяса приказчик к нам не пойдет. Нужна печь. — Митрич хитро сощурился и подался вперед, понизив голос до сиплого шепота. — Тянуть новый дымоход, разоримся к чертовой матери. Но я подвальные своды хорошенько простучал. Там в стене старый печной колодец прячется, аккурат от квартир первого этажа.

Старик довольно хмыкнул, потирая ладони.

— Если кирпич аккуратно выбить да жестяную трубу прямо в их тягу, то копеечное дело выйдет. Весь кухонный чад наверх улетит, никто и не почешется.

— Годится, — коротко кивнул я, оценив простоту схемы.

— А вот с освещением, — помощник поскреб подбородок Митрич. — При керосинках чистая публика сидеть не станет, чад один. Нужен газ. Только если траншею копать дорого встанет. Так еще земля мерзлая, как камень, землекопы три шкуры сдерут.

— Предлагаешь в потемках сидеть или керосинки? — задумался я.

— Ни в коем разе! — Митрич довольно осклабился. — Дом-то солидный! У господ на бельэтаже газовые рожки горят, значит, труба уже есть. Найдем толкового слесаря, сунем ему красненькую, и он нам отводку прямо с черной лестницы в подвал кинет. Опять же, экономия.

— Что еще? — спросил я.

— Нужны столы дубовые, стулья венские. И самовары. Ведерные, тульские. Чай — самая верная жила, навар хороший даст. Только тут загвоздка имеется: воду-то из Мойки или Фонтанки для чистой публики не начерпаешь, брюхо скрутит тут же. Придется водовозов нанимать, воду покупать бочками. Да ледник оборудовать, лед закупать, чтобы припасы не стухли.

В уме начал прикидывать во сколько мне встанет моя задумка. Аванс за аренду. Стройка и переделка склада под таверну. Газовая проводка. Мебель, посуда. Водовозы.

Добавим обязательно. Взятки околоточному, чтобы закрывал глаза на работу после полуночи. И первая закупка товара. Так поди еще поборы любимому государству. Налоги, пошлины и так далее.

Смета неумолимо пробивала потолок и подбиралась к двум с половиной тысячам.

В каюте повисла тишина, прерываемая лишь треском поленьев в топке.

— Отличная работа, Митрич, — ровным голосом произнес я вслух, глядя на пляшущие сквозь чугунную решетку языки пламени. — Место берем. Надо думать как еще заработать и с экономить. Да пока народ прознает и пойдет, тоже дело не быстрое.

Митрич задумчиво почесал затылок, а затем хитро прищурился.

— Есть мыслишка одна. Можно конечно казенным поставщикам кланяться да втридорога платить, — старик понизил голос, хотя на барже, кроме нас, никого не было ну не считая крыс в трюме. — Главное ведь это водка. За то с нас три шкуры сдерут. А ведь ее в столицу рекой гонят, в мимо застав. Зачем покупать, если можно взять бесплатно? Али там и прикупить.

Я вопросительно уставился на него.

— Я в былые годы в этих делах кой чего понимал, — Митрич довольно усмехнулся в усы. — Нынче зимой везут зелье двумя путями. Либо на подводах по льду залива глухими ночами прут, либо по чугунке, в товарных вагонах.

— И что предлагаешь? Встать на льду и подстеречь? — хмыкнул я.

— Не-е, на залив соваться — верная смерть, — старик истово замахал руками. — Там пограничная стража лютует, да и сами хозяева товара ребята нервные, с винтовками ездят. Чуть что в темноте померещится — сразу пулю всадят. А вот чугунка… это дело верное.

Митрич подался вперед, тяжело опершись локтями о стол.

— Запасные пути, темень. Охрана там вечно пьяная, либо спит в тепле, либо вообще самими контрабандистами куплена, чтобы глаза закрывала. Если выследить нужный вагон да аккуратно вскрыть — можно обчистить его без лишнего шума и пальбы. Один удачный налет, Сеня, и наша таверна бесплатным пойлом на полгода вперед обеспечена, а то и на год! Вот тебе и живая деньга. Да и в полицию е побегут, — хмыкнул Митрич.

Никто из них к околоточному с жалобой на пропажу точно не побежит, тут Митрич прав.

— Годится, — я перевел холодный взгляд на старика. — Вынюхай всё: на каких путях стоят эти вагоны, как устроена охрана и когда ожидается ближайший жирный состав. Узнай точно.

Пальцы скользнули в карман. Звякнула жалкая горстка мелочи — от силы рублей десять.

Рука переместилась к глубже. Пальцы извлекли на свет божий хрустящую пятидесятирублевую ассигнацию. Которую Анна Францевна выдала на борзописцев.

Купюра легла на середину стола.

Митрич часто заморгал, уставившись на синеватую бумагу.

— Забирай, — скомандовал, кивнув на деньги. — Дуй к этому твоему Барянову. Всучишь, как задаток за подвал. Обязательно выправь бумагу по всей форме, чтобы этот индюк заднюю не дал и место за нами было. Остальное позже. Да начинай строителей подыскивать. Да и вообще надо наведаться да месте подумать, где и что там будет.

Старик бережно сгреб ассигнацию мозолистыми пальцами.

— Ладно бывай, — поднялся я с табурета и накинул пальто на плечи.

Добравшись до Охтинского моста, на ближайшем перекрестке сел на подходящую конку, и почти до ехал до приюта.

Не большая прогула и вот я в нужном проулке. Калитка черного хода поддалась с натужным скрежетом, пропуская внутрь. И я тут же полез на лестницу в верх.

На чердаке скинул пальто и спрятал кобуру с оружием под свой матрас.

Спустившись в приют тут же ухватил ближайшего пацана.

— Костя где? — коротко бросил я.

— В классе он, — пацан указал на дверь в конце коридора. — Урок.

Дверь в классе была приоткрыта. Скользнув в щель, мне удалось незаметно пристроиться на заднюю парту.

Костя, сутулясь сильнее обычного, медленно вышагивал между рядами. Поправив на переносице очки, студент остановился у первой парты.

— Письмо, господа, — голос Кости звучал сухо, по-учительски монотонно, — это не просто упражнение для рук. Человек, не умеющий составить прошение или разобрать распоряжение околоточного, всегда будет слаб. Его обманет лавочник, обсчитает буфетчик, а судья закатает в кандалы, просто подсунув на подпись чистый лист.

Он остановился возле Кота.

Он сидел, буквально вжавшись в парту. Его пальцы, густо перемазанные чернилами, мертвой хваткой сжимали перо. Кончик языка, высунутый из угла рта, мелко подрагивал от невероятного напряжения. Кот выводил буквы с остервенением.

— Нажим, Кот, нажим… — негромко поправил Костя, склонившись над ним. — Не ломай перо, веди плавно. Буква должна стоять прямо, а не валиться в сторону, словно пьяный у кабака.

Остальные пыхтели не меньше.

Пришлось лишь наблюдать за происходящем уроком.

Скрежет перьев по бумаге наконец затих. По команде Кости пацаны зашуршали тетрадями и потянулись из класса. Кот, Яська и Упырь глянули на меня вопросительно, но я махнул рукой. Когда последний из них скрылся в коридоре Костя тяжело опустился на стул, стирая меловую пыль с пальцев обрывком ветоши. Его руки заметно подрагивали.

— Пора, — бросил я, поднимаясь с места.

Спуск в подвал занял считаные секунды.

Студент сразу проследовал к верстаку.

— В этот раз… в этот раз ошибки не будет, Арсений, — зашептал он, словно читал молитву. — Я всё пересчитал. Адгезия — вот где собака зарыта. Свинец слишком ленив, он не держит серебро.

Костя достал из мешка заготовки. Рядом уже ждала плошка, наполненная густым, ядовито-синим раствором.

Костя кругляши обработал, как и в прошлый раз.

— Смотри. — Он аккуратно уложил свинцовые диски в проволочную корзинку и погрузил их в синий омут.

Закрепив корзинку.

— Надо дать время. К вечеру будет готово и можно будет продолжить.

— Вот и отлично, пошли, — скомандовал я, бросив последний взгляд на заготовки в ванночке.

И мы двинулись на выход, не забыв закрыть подвал.

Едва за спиной щелкнул засов подвала, из полумрака коридора вынырнула знакомая фигура. Сивый приволакивал ногу, наваливаясь всем весом на тяжелую суковатую палку. Двигался он медленно, скрежеща по щербатым доскам пола, но в каждом движении угадывалось прежнее упрямство.

— Залежался, — вместо приветствия прохрипел он, замирая. — С вами охота, а то я все один, да один, — с обидой закончил он. Поди дела крутите. А я тут…

— Остынь, — пришлось преградить ему путь, кивнув на лестничный пролет. — Рано тебе еще по ступеням скакать. Здесь ходи, расхаживайся.

Сивый лишь досадливо поморщился и прислонился плечом к стене, тяжело дыша.

— Они там, я здесь.

— Главное живой и целый. Вот расходишься и подымишься. Пару дней еще. А пока слушай последние новости, — и я рассказал Сивому о походе парней за лаской и любовью

Он медленно покачал головой, и из его груди вырвался короткий смешок.

— Во лапти деревенские… — проскрипел Сивый, кривя губы в презрительной ухмылке. — Только-только из навоза вылезли, а туда же. Охлупни.

Он со злостью ткнул палкой в половицу.

— Дураки ушастые. Дай им волю всё в нужник спустят.

В коридоре повисла тишина. Сивый стоял, тяжело привалившись к стене.

Мы медленно дошли до конца коридора, и Сивый еще пару раз злобно прошелся по глупости наших Казанов.

Жрать захотелось неимоверно, кишка кишке начала бить по башке, и я свернул на кухню.

Там у печки, застыла Даши. Она стояла низко опустив голову.

— Привет, Дарья кормилица. Пожевать чего найдется?

Даша вздрогнула, и обернулась. Лицо её в скудном свете казалось серым.

— Плохи дела, Сень, — выдохнула она.

— Чего случилось то? — напрягся я. Не уж то кто-то посмел ее обидеть?

— Муки осталось на донышке, только на пару выпечек хватит. Крупа кончается, мясо сегодня последнее в котел ушло. Снедать скоро будет нечего.

«Твою же мать…» — короткая, злая мысль обожгла изнутри.