Глава 3

Горелов пришёл в восемь, как вчера.

Я уже сидел за столом — снова раньше, снова с чаем в подстаканнике. Он посмотрел на меня, не удивившись, повесил пальто, достал папиросу. Утренний ритуал, теперь мне знакомый.

— ЖЭК в девять открывается, — сказал он, не здороваясь. — Пойдём пешком, тут близко.

— Хорошо.

— Ты вчера думал про это?

— Да.

— И?

Я достал из ящика стола лист бумаги, на котором вечером записал кое-что. Три кражи, три адреса, три обращения в ЖЭК в течение месяца до каждой кражи. Дата обращения, дата кражи, промежуток. Семь дней, одиннадцать дней, девять дней. Достаточно, чтобы выбрать момент, но не так много, чтобы данные устарели.

Горелов взял лист, прочитал. Молча вернул.

— Ты и ночью работал?

— Вечером. Не спалось.

Он помолчал, закуривая.

— Значит, кто-то в ЖЭКе смотрит на карточки жильцов и понимает, у кого есть что взять.

— Да. Перед переездом или обменом люди перечисляют имущество. При ремонте трубы мастер ходит по квартире, видит обстановку. Данные оседают в ЖЭКе.

— Это мог быть мастер.

— Мог. Но тогда три кражи из разных домов — это три разных мастера или один, который работает по всему кварталу. Проще предположить одного человека за бумагами.

Горелов затянулся, выпустил дым к потолку.

— Хорошо рассуждаешь, — сказал он. Не похвала — наблюдение. — Откуда?

— Читал много, — сказал я.

Это была правда, если считать двенадцать лет оперативной работы разновидностью чтения.

ЖЭК номер семнадцать находился в кирпичном одноэтажном здании на улице Победы — угловом, с облупившейся вывеской и двумя ступенями у входа, одна из которых была треснута. Внутри пахло канцелярией и старой бумагой. Дощатый пол, крашенный коричневой краской, скрипел под ногами.

За деревянным барьером сидели три женщины. Одна — пожилая, с халой на голове, печатала что-то. Вторая — молодая, лет двадцати пяти, разбирала бумаги. Третья — лет сорока пяти, крупная, светловолосая — разговаривала по телефону.

Я смотрел на светловолосую. Горелов показал удостоверение молодой.

— Горелов, угро. Нам нужно посмотреть журналы обращений граждан за последние два месяца.

Молодая растерялась — посмотрела на светловолосую. Та закончила говорить по телефону, положила трубку, обернулась.

— Это по какому поводу?

— Рабочий, — сказал Горелов.

Светловолосая смотрела на него секунду. Потом на меня. Потом встала.

— Журналы у нас хранятся в архиве. Я могу помочь найти нужное, если скажете, что именно.

— Нам нужно самим посмотреть, — сказал я.

Она чуть помедлила — совсем немного, доля секунды. Потом улыбнулась профессионально.

— Конечно. Пройдёмте.

Архив оказался небольшой комнатой с металлическими стеллажами вдоль стен. Папки, журналы, картонные коробки — всё аккуратно подписано, советский порядок в советских бумагах. Светловолосая принесла нам два журнала — август и сентябрь — и вышла.

Я взял сентябрьский, Горелов — августовский.

Мы читали молча. Журнал был обычным: дата, адрес, тип обращения, фамилия сотрудника, принявшего заявку. Я листал и смотрел на графу «сотрудник».

Через десять минут я нашёл то, что ожидал найти.

Все три адреса пострадавших — улица Строителей, улица Победы, Садовая — в журнале стояли с одной и той же фамилией в графе сотрудника. Зоя Кравцова.

— Степан Иванович, — тихо сказал я.

Горелов посмотрел через плечо. Я показал пальцем. Он прочитал. Кивнул — едва заметно.

Я аккуратно переписал данные в блокнот, закрыл журнал, поставил на место. Мы вышли из архива. Светловолосая стояла у своего стола — делала вид, что занята бумагами.

— Нашли что нужно? — спросила она.

— Да, спасибо, — сказал Горелов. — У вас работает Кравцова Зоя…

— Зинаида Александровна, — поправила светловолосая.

— Зинаида Александровна Кравцова. Она сейчас здесь?

— Нет. У неё сегодня выходной.

— Понятно. Спасибо.

Мы вышли. На ступеньках Горелов закурил. Я стоял рядом, смотрел на улицу. По тротуару шла женщина с двумя авоськами, обе тяжёлые, она несла их ровно, привыкнув.

— Не берём её сейчас, — сказал Горелов. — Нужно посмотреть, кому она передаёт. Иначе закроем только её, а дальше ничего.

— Согласен.

— Завтра выйдет — понаблюдаем.

— Хорошо.

Он докурил, бросил окурок.

— Ты хорошо работаешь с бумагами, — сказал он. — Это не все умеют. Обычно молодые рвутся бежать и хватать. А ты сидишь и читаешь.

— Торопливость тут не помогает, — сказал я.

— Именно. — Он посмотрел на меня коротко. — Пошли. Нас ждут.

— Куда?

— На завод. Там вчера директор умер.

Завод «Красный металлург» стоял на северной окраине города — я видел его трубы с первого дня, они торчали над крышами. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался издали: длинные корпуса из красного кирпича, ворота с красной звездой над аркой, проходная с турникетом. Вохровец у ворот проверил удостоверения без особого интереса, махнул рукой — проходите.

Нас встречал заместитель директора по производству — невысокий мужчина лет пятидесяти, в костюме и с таким видом, будто он одновременно очень занят и очень напуган. Фамилия Сырцов, это я запомнил сразу.

— Ужасное событие, — говорил он, ведя нас по коридору. — Совершенно неожиданно. Николай Иванович был в полном здравии, никаких жалоб, вчера ещё на планёрке сидел, всё нормально.

— Когда его обнаружили? — спросил Горелов.

— Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже… — Сырцов сглотнул. — За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала — а он холодный.

— Доктор когда приехал?

— Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.

— Семён Борисович сейчас здесь?

— Да, в медпункте.

— Хорошо. Сначала в кабинет.

Кабинет директора был на втором этаже — просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница — значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.

Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.

Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.

— Где тело?

— В морге уже. Семён Борисович распорядился.

— Быстро распорядился, — сказал Горелов без особого выражения.

Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно — от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.

Три вещи.

Первое — стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде — пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.

Второе — ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону — кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью — просто сидел. Зачем?

Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.

Горелов смотрел на меня.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.

Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.

— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.

— Внешние признаки были?

— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.

— Вы давно его наблюдали?

— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.

Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.

— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?

— Необычное?

— Запах, например.

— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.

Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.

— Спасибо, — сказал Горелов, закрывая блокнот. — Если понадобитесь — позвоним.

На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.

— Ну?

— Это не инфаркт, — сказал я.

Горелов молчал секунду.

— Откуда уверен?

— Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. — Я помолчал. — И запах. В кабинете был запах — едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».

— Ты думаешь, доктор врёт?

— Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.

Горелов достал папиросу. Думал.

— Официально дело ведётся как несчастный случай, — сказал он наконец. — Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова — нужны основания.

— Я знаю.

— У тебя есть основания?

— У меня есть наблюдения, — сказал я. — Это не одно и то же.

Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.

— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что этот завод — это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь — нам обоим будет нехорошо.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

Я подумал секунду. Не потому что сомневался — просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.

— Там есть что копать, — сказал я. — Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.

Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.

— Ладно, — сказал он. — Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое — поговорим с Нечаевым.

— Договорились.

— И ещё, — добавил он, садясь в машину. — Об этом никому.

— Само собой.

После завода мы разделились — Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.

Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально — инфаркт. Неофициально — три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие — разница в степени вины, а не в факте.

Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме — кто-то, кто видел его как человека.

Память тела молчала — она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.

Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения — так было принято, он сам сказал.

Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.

— А, лейтенант, — сказал он без удивления. — Заходи.

Полуподвал был тёмным и тесным. Кровать, стол, два стула, полка с какими-то банками. Пахло куревом и варёной картошкой.

— Садись, — Митрич кивнул на стул. — Чаю?

— Нет, спасибо. У меня вопрос.

— Ну.

— Савченко. Директор с «Красного металлурга». Ты его знал?

Митрич почесал затылок.

— Ну, видел. Не близко. Ездил на чёрной «Волге», важный был. А что?

— Умер вчера.

— Слышал уже. У нас в доме живёт тётка, её муж там работает — она вчера вечером соседям рассказывала. Инфаркт вроде.

— Вроде. Кто его знал хорошо? Не с работы — по-человечески.

Митрич подумал. Он всегда думал именно столько, сколько нужно, — это мне в нём нравилось.

— Бухгалтерша у него была, Кравцова. Людмила. Они вроде… — Он сделал неопределённый жест. — Ну, понятно. Лет пять уже. Неофициально.

— Адрес знаешь?

— Дом знаю. Улица Кирова, семнадцать. Квартиру не знаю.

— Хватит. — Я встал. — Спасибо.

— Лейтенант, — сказал Митрич.

— Что?

— Ты осторожно с заводом. Там люди серьёзные.

Я посмотрел на него. Он говорил без иронии — просто информировал.

— Какие именно люди?

— Громов там есть, партийный куратор. Вот он серьёзный. Очень.

— Расскажи.

Митрич сел поудобнее — он любил рассказывать, когда его просили.

— Громов Валентин Сергеевич. В горкоме сидит, курирует промышленность. Умный, осторожный. Никогда ничего напрямую — всегда через людей, через бумаги. — Митрич помолчал. — Говорят, лет пять назад один инженер с завода что-то такое нашёл — пошёл жаловаться. Больше его не видели.

— Уехал?

— Может, уехал. Может, нет. — Митрич пожал плечами. — Я этого не знаю точно. Просто говорят.

— Понял.

— Ты понял, лейтенант? — Он смотрел на меня с чем-то похожим на беспокойство. — Это не велосипед с ними разбирать.

— Понял, Митрич. Спасибо.

Людмила Кравцова жила на третьем этаже. Я нашёл нужную квартиру по табличке с фамилией на двери — советская привычка, всё подписано. Позвонил.

Она открыла через минуту. Лет тридцати пяти, крашеная блондинка, крупная, хорошо одетая даже дома — халат дорогой, не ситцевый. Лицо заплаканное, но держится. Смотрела на меня и на удостоверение без удивления.

— Ждала, — сказала она.

— Можно войти?

— Да.

Квартира была обставлена хорошо — для советской квартиры очень хорошо. Мебель нормальная, ковёр на полу, на стене картина — не репродукция, настоящая, масло. Хрусталь в серванте. Женщина с деньгами — или с человеком, у которого были деньги.

Мы сели за стол на кухне. Она поставила чайник, не спрашивая.

— Вы по поводу Николая Ивановича, — сказала она.

— Да.

— Инфаркт — это неправда.

Она сказала это просто, без надрыва. Я смотрел на неё.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я его знала пятнадцать лет. Он был крепкий. Гипертония у него была, да, но инфаркт — нет. Он умел беречься.

— Когда вы его видели последний раз?

— Позавчера вечером. — Она сжала руки на столе. — Он был взволнован. Сказал, что хочет поговорить с одним человеком. Я спросила с кем — не ответил. Сказал только: «Если что-то случится — ты ничего не знаешь». Я не поняла тогда. А потом…

Она замолчала. Чайник засвистел. Она встала, сделала чай механически, поставила передо мной кружку.

— С кем он мог хотеть поговорить? — спросил я.

— Не знаю точно. Но в последние месяцы он много говорил про Громова. Всегда нехорошо.

— Громова Валентина Сергеевича?

— Да. — Она посмотрела на меня. — Вы его знаете?

— Слышал.

— Николай Иванович боялся его. Я редко видела, чтобы он боялся людей. А Громова — боялся.

Я пил чай и думал. Людмила Кравцова — умная женщина. Она пять лет была рядом с директором крупного завода, видела, как он работает, с кем общается. Она знала больше, чем говорила сейчас — не потому что скрывала, а потому что не знала, можно ли доверять.

— Людмила, — сказал я. — Вы понимаете, что официально это дело закрыто?

— Понимаю.

— И что если я буду его копать — это неофициально. У меня нет инструментов, которые есть при нормальном расследовании.

— Понимаю и это.

— Тогда скажите мне одну вещь. — Я смотрел на неё прямо. — Были ли у Савченко какие-то финансовые документы, которые он хранил не на заводе? Дома, у вас, где угодно?

Она молчала долго. Я не торопил.

— У меня, — сказала она наконец. — Конверт. Он дал мне два месяца назад. Сказал: спрячь, не открывай, если всё будет нормально — он заберёт сам.

— Он ещё не забрал.

— Нет.

— Вы можете мне его показать?

Она встала, ушла в комнату. Вернулась через минуту с обычным канцелярским конвертом — заклеенным, без надписи.

Положила передо мной на стол.

Я смотрел на конверт. Брать его — значит войти в это дело по-настоящему. Не наблюдать с безопасного расстояния, а взять в руки что-то, что Громов, возможно, уже ищет.

Взял.

— Я должен буду его открыть, — сказал я.

— Открывайте.

Внутри были три листа. Я читал медленно — цифры, счета, даты. Бухгалтерский документ, составленный человеком, который понимал в бухгалтерии. Три счёта — два в местном отделении сберкассы, один в московском. Движение средств за два года. Суммы немаленькие. Против некоторых записей стояли инициалы — «Г. В. С.».

Громов Валентин Сергеевич.

Я сложил листы, убрал обратно в конверт. Людмила смотрела на меня.

— Это важно? — спросила она.

— Очень, — сказал я.

— Что теперь?

— Пока ничего. — Я убрал конверт в карман кителя. — Вы сделали правильно, что рассказали. Но пока — живёте как жили. Никому не говорите, что разговаривали со мной.

— Хорошо. — Она помолчала. — Вы найдёте?

Я встал, застегнул китель.

— Постараюсь.

Это было честно. Я не знал, что я найду и получится ли это доказать так, чтобы сработало. Но документы у меня в кармане — это уже что-то твёрдое.

На улице было холоднее, чем утром. Я шёл и думал.

Картина складывалась. Савченко и Громов — схема. Приписки, деньги мимо кассы, счёт на чужое имя. Савченко захотел выйти или пойти жаловаться — и перестал быть нужен. Вопрос в исполнителе: Громов сам не стал бы мараться. Кто-то сделал за него. Кто знал, что конкретно подмешать — чтобы выглядело как сердечное.

Доктор. Семён Борисович. Который сказал «нет» слишком быстро.

Но это предположение, не факт. Нужен был кто-то, кто мог подтвердить — или опровергнуть.

Я думал об этом и одновременно думал о другом: о том, что я держу в кармане документы, которые Громов, вероятно, знает о существовании. И что я молодой лейтенант первого месяца службы, которого никто не воспринимает всерьёз. Это было неудобно — и одновременно очень удобно.

Громов меня не боится. Пока.

Это давало время.

В отдел я вернулся в половину второго. Горелов сидел за своим столом и что-то писал.

— Где был? — спросил он, не поднимая головы.

— Разговаривал с одним человеком.

— С каким?

Я сел напротив, положил конверт на его стол.

Он посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Что это?

— Финансовые документы по заводу. Два счёта в местной сберкассе, один в московской. Движение средств за два года. Инициалы «Г. В. С.» напротив части записей.

Горелов не брал конверт. Смотрел на него, как смотрят на что-то, от чего лучше держаться подальше.

— Откуда?

— Савченко оставил человеку, которому доверял.

— Ты понимаешь, что это не доказательство само по себе?

— Понимаю. Но это нить. Если проверить счета официально — там будет всё.

— Официально — это значит запрос. Запрос — это бумага. Бумага уйдёт наверх.

— Знаю.

— И всё равно?

Я смотрел на него.

— Степан Иванович. Там человека убили. Может быть. Скорее всего. И если я это знаю и ничего не делаю — тогда зачем я вообще здесь?

Горелов молчал долго. Потом взял конверт, открыл, прочитал. Снова закрыл.

— Тихо, — сказал он. — Без бумаг. Сначала ищем Петровича.

— Кто такой Петрович?

— Бывший главный бухгалтер завода. Вышел на пенсию в конце прошлого года. — Горелов убрал конверт к себе в ящик. — Если эта схема работала — он знал. Такие вещи не скроешь от главного бухгалтера.

— Адрес?

— Найду. — Он помолчал. — Завтра съездим.

Я кивнул. Встал, пошёл к своему столу. Горелов остановил меня.

— Воронов.

— Да?

— Ты сегодня с утра ЖЭК, потом завод, потом этот разговор. Первый раз один работал.

— Да.

— Это хорошо, — сказал он. — Но больше так не делай.

Я посмотрел на него.

— Один без предупреждения — это плохо. Если что-то пойдёт не так — я не знаю, где тебя искать.

— Понял.

— Это не выговор, — добавил он. — Просто правило.

— Принял, — сказал я.

Горелов кивнул и вернулся к бумагам. Я сел за свой стол, открыл блокнот, начал записывать.

Через несколько минут в кабинет заглянула Маша.

— Горелов, тут из прокуратуры звонили. Савельева. Просит перезвонить.

Горелов поднял голову, взял трубку. Я слышал только его сторону разговора: «Да. Да, закрытое. Нет. Хорошо, завтра». Положил трубку.

— Прокуратура хочет официально закрыть дело Савченко.

— Завтра?

— Завтра Савельева придёт сюда. — Он посмотрел на меня. — Ты сам решай, говорить ей или нет.

— Посмотрю на человека, — сказал я.

Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано — в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой — о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.

Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.

Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять — пока.

Этого должно хватить.

Или нет. Посмотрим.

В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах — что-то жаренное, с луком.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.

— Пришёл.

— Пришёл.

— Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

— Устал?

— Нормально.

— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?

— Так, работа.

— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

— Кто именно говорит?

— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.

— Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

— У вас батарея греет? — спросил я между делом.

— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

— Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

— Ну, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

— Привычка, — сказал я.

— К чему?

— Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

— Чего?

— Поговорить, если не против.

— Я ничего не делал.

— Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

— Вы на «Красном металлурге» работаете?

— Ну.

— Слесарь?

— Ну.

— Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

— Пить будешь?

— Нет, спасибо.

— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

— Из-за чего?

— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

— Не поладил — это как?

— Ну… — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

— Когда это было?

— Месяца два назад, может.

— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Нет.

— Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

— Савченко убили? — спросил он тихо.

Я смотрел на него.

— Пока неизвестно.

— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.

Я не ответил.

— Спасибо, Геннадий.

— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор. Потом — по пунктам.

Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.

Конверт. Три счёта. Г. В. С.

Людмила: «Он боялся Громова».

Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».

Завтра: Петрович.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.

Я лёг.

Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.

Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.

Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.

Посмотрим, что за человек.