Глава 7. Вера

На третий день я официально поняла, что деревня — это не место, а состояние.

Причём состояние, при котором тебя могут разбудить в шесть утра не потому, что пожар, а потому что «у Зинкиной племянницы рука лёгкая, пусть пойдёт гусёнка посмотрит».

И я пошла.

Потому что когда тебе в калитку стучит перепуганный мальчишка лет двенадцати и говорит:

— Тётя Вера, там Гришка плачет, у него гусь не встаёт,

ты не спрашиваешь, почему в твоей жизни вообще появилась эта фраза. Ты просто надеваешь сарафан и идёшь.

Гусь действительно лежал в тени сарая и имел вид человека, который вчера гулял, а сегодня осознал последствия.

Рядом сидел Гришка — тот самый мальчишка — и чуть не плакал.

— Он умрёт? — спросил он так трагично, будто речь шла не о гусе, а о последнем друге на земле.

— Сейчас посмотрим, — сказала я.

И посмотрела.

Опыт работы в медицине, конечно, не предполагал обязательного курса по гусям, поросятам и чрезмерно амбициозным козам, но суть всегда одна: сначала не паниковать, потом оценить состояние.

Гусь был жив, тёпл, обижен и, кажется, просто обожрался мокрой травы.

— Не умрёт, — вынесла я вердикт. — Но лечить будем режимом и строгостью.

— Это как?

— Воды немного. Еды меньше. И никаких подвигов до вечера.

— Он любит подвиги, — всхлипнул Гришка.

— Все мужчины любят подвиги, — вздохнула я. — А потом лежат и делают вид, что их не предупреждали.

— Это вы про кого? — раздался знакомый голос из-за спины.

Я даже не обернулась сразу.

Потому что уже начинала угадывать его по шагам, по интонации, по той странной внутренней собранности, которая появлялась у меня, стоило Егору оказаться рядом.

— Про гусей, конечно, — сказала я, поднимаясь.

Он стоял у калитки, руки в карманах, без формы — в простой футболке и тёмных брюках. И вот это было особенно нечестно.

Форма хоть как-то дисциплинировала моё восприятие.

А без неё он был просто мужчиной.

Высоким.

Широкоплечим.

С тем самым взглядом, от которого мне уже становилось трудно делать вид, что всё спокойно.

— Доброе утро, — сказал он.

— Смотря у кого, — ответила я. — Меня подняли ради гуся.

— Значит, вы теперь официально сельский доктор.

— Упаси бог. Тут на меня и так уже смотрят с нездоровой надеждой.

Гришка тем временем переводил взгляд с меня на Егора и обратно с таким выражением, будто только что понял что-то очень важное о взрослом мире.

— Егор Николаевич, — спросил он наконец, — а вы теперь к тёте Вере часто ходить будете?

Я чуть не уронила миску с водой.

Егор даже не моргнул.

— А что?

— Да так, — важно сказал Гришка. — Просто если часто, то баба Дуся выиграет спор.

— Какой ещё спор? — насторожилась я.

Мальчишка мгновенно понял, что сболтнул лишнее, схватил гуся и сделал вид, что у него срочные гусиные дела.

Егор посмотрел на меня.

Я — на него.

И мы оба одновременно сказали:

— Даже знать не хочу.

— Хочу, — поправилась я через секунду. — Но не уверена, что психика готова.

Он усмехнулся.

— Ваша психика, Вера, ещё не знает, куда попала.

— Уже подозревает.

Мы пошли обратно вместе. Просто так получилось. У него, оказывается, было дело на соседней улице, у меня — дом и твёрдое намерение хотя бы час ничего не спасать.

По дороге он сказал:

— Лиза спрашивала, можно ли ей зайти к вам после обеда.

— Можно. Но только если она не принесёт ещё одного пациента.

— За это не ручаюсь.

— А вы?

— А я что?

— Вы зайдёте?

Он посмотрел на меня сбоку, чуть прищурившись.

— А если да?

— Тогда, может быть, вам тоже найдётся работа.

— Какая?

Я подумала секунду и сказала самым невинным голосом:

— У меня калитка перекосилась.

Это была полуправда. Калитка действительно слегка осела, но ещё могла жить.

Просто мне хотелось, чтобы он пришёл.

И, видимо, я уже дошла до той стадии женского падения, когда начинаешь придумывать хозяйственные поводы для встречи.

Он понял. Конечно, понял.

Но сделал вид, что нет.

— Посмотрю, — ответил он спокойно.

И вот за это спокойствие мне хотелось то ли поблагодарить его, то ли слегка стукнуть чем-нибудь мягким.