Глава 2

Солнце светило ярко и, казалось, щедро согревало двор. Сорняки под его теплом дружно окружали крыльцо стеной и пробивались по всему участку. Яблони и груши, выпустив маленькие изумрудные листочки с упругими бутонами, уверенно готовились к цветению. Хватало тепла и кошке, которая лежала, вытянувшись на крыльце, и подставляла лучам свой песчаного цвета бок и мордочку. Вот только меня солнце совсем не грело.

Я обняла себя за плечи, но собственные руки-ледышки тепла не добавили. Застегнула на все пуговицы колючую шерстяную кофту, но и она оказалась слабым препятствием для студеного северного ветра.

Пожалуй, в такой одежде пневмония мне гарантирована. Хочешь не хочешь, надо возвращаться.

Еще находясь в доме, я обратила внимание, что около двери на вешалке болталось несколько темных засаленных фуфаек и яркое, цвета сочной весенней травы пальто. Оно казалось для этого дома чужеродным, слишком чистым. Я даже, выходя, чуть не захватила его с собой — не иначе как по старой привычке, присущей прежней хозяйке тела.

«Надо было довериться инстинкту», — вздохнула я и, прикусив губу, переступила порог негостеприимного дома.

В сенях пахло пижмой, валерианой и зверобоем. От любимых травяных запахов в груди защемило, но я не позволила себе предаться унынию по прежней жизни. Добавила решимости в походку и направилась к той самой белой двери, из которой вышла пять минут назад. Дернула ручку и, ожидая поток ругательств, а то и обещанной кочерги, влетела в гостиную. Не глядя по сторонам, метнулась к вешалке, схватила пальто и торопливо его надела.

И, не мешкая, пока не попала на глаза хозяину дома, вернулась во двор. Сильнее сжала свиток, который все еще держала в руке, и довольно улыбнулась растекающемуся в груди теплу. А еще тому, что память тела не подвела. Сидело на мне пальто идеально.

Подушечками пальцев я провела по его чуть заметным продольным швам, отметила идеальные вытачки на груди, коснулась острого уголка воротника. Портниху с таким мастерским кроем даже в моем мире поискать надо. И обошлось бы мне это пальто в круглую сумму. А здесь оно и вовсе стоит как крыло самолета.

Откуда у девицы из подвала такие деньги?

На душе стало тревожно. Конечно, если надо, я умею себя успокоить. И убедить, что все хорошо, даже когда на меня надвигается цунами, я тоже умею. Но сейчас разумнее будет посмотреть правде в глаза: я умерла и попала в новый мир, в котором меня обозвали поганкой и выгнали из дома. И вишенкой на торте мое дорогущее дизайнерское пальто.

Кто я такая? Где в этом мире мой настоящий дом?

Я коснулась фигурных накладных карманов, служивших не по прямому назначению, а элементом декора. Легонько крутанулась на месте, оценивая форму обновки: трапеция. Сомнений быть не может — в провинции так не шьют.

Тогда почему я сбежала от сытой жизни в столице в лачугу к полоумному старику, который грозится кочергой?

Недоброе предчувствие вязким комом подкатило к горлу. Я с трудом проглотила густую слюну и глубоко вдохнула. Пожалуй, вместо того чтобы поддаваться панике, лучше пройтись по округе и собраться с мыслями. Тем более голова на воздухе посвежела и мысли стали шустрыми и в меру ясными.

В задумчивости я прошла по тропинке за угол дома. Поддела ободранным носком туфли камешек и, пытаясь прогнать остатки беспокойства, принюхалась.

Остро пахло влажной землей и дымом.

«Бородачу вместо проведения ритуала с водой следовало печку протопить, всяко больше пользы было бы», — фыркнула я, но развить мысль не успела.

За спиной оглушительно хлопнуло, а по ноге растеклась боль. Охнув, я подскочила на месте и развернулась так резко, что подол пальто наполнился воздухом. Если бы не новая проблема, я бы еще раз восхитилась безупречным кроем своей обновки. Вместо этого я вытаращилась на вытянутые в мою сторону длинные белые шеи с широкими желтыми клювами и черными бусинками глаз.

Гуси!

Заводила, белоснежный упитанный гусак, переваливаясь с лапки на лапку, покачивался на месте и с настойчивостью маньяка настырно тянул клюв к моей ноге. Для пущего устрашения он дергал коротким хвостиком и угрожающе шипел. Эти маневры повторяла за ним вся пернатая свита.

Отскочив на несколько метров, я замахала руками.

— Кыш! Кыш!

Но гуси и не подумали отступать. Они надрывно загоготали и, синхронно пошатываясь, направились в мою сторону.

Пока это только предупреждение, чтобы я покинула их территорию — и отсюда меня прогоняют! — но если стая пойдет в атаку, то легким щипком я не отделаюсь.

Конечно, можно будет схватить нахального гусака за шею и показать ему кузькину мать. Но птичку жалко — да и не факт, что я справлюсь с разъяренным пернатым, — и я, не сводя глаз с боевой компании, попятилась вглубь участка.

И только скрывшись за кустами сирени, я спохватилась, что ушибленное плечо и бедро перестали болеть. Вот что значит невиданная сила шокового состояния. Плохо только, что до него меня довели обыкновенные гуси.

***

Запах дыма усиливался. Он пробрался в легкие, защипал в глазах, да так сильно, что по щекам покатились слезы. Пернатые разбойники тихо гоготали, но преследовать меня не спешили. И я, смахнув слезинки — они ведь из-за дыма? — переключила внимание на округу.

Кислые нотки дыма, осевшие в легких вместе с воздухом, вернули мне концентрацию. От торфа и угля пахнет иначе.

Чем здесь топят печи?

Усиленно принюхиваясь, я отошла от сирени на несколько шагов, и загадка странного запаха раскрылась. В десяти метрах от дома голосистого старика дымилось пепелище. А тропинку, на которой я стояла, припорошило серой золой.

Неторопливо я обошла пожарище и попыталась оценить его размер. Тридцать пять шагов вдоль и пятнадцать поперек. Сгорел большой дом. Его обожженный хребет торчал из-под приплюснутой горки земли и все еще продолжал медленно тлеть.

Что-то было не так.

Я сошла с тропинки и склонилась над отметинами на земле. Длинные следы с едва различимым геометрическим рисунком заставили сердце на секунду остановиться.

«По крайней мере, в этом мире есть машины», — заключила я и удовлетворенно разогнулась. Заметно было, впрочем, и то, что они другие. Определенно, местные любят, чтобы колеса и расстояние между ними было пошире. И довольствуются смазанным, не собирающимся ни в какой узор, рисунком на шинах.

А может, я просто попала в начало века, когда на дорогах только появились первые автомобили? Что, если двигатели здесь паровые, а ездят машины на угле и дровах? И со скоростью 6 километров в час.

Так и не решив, радоваться или грустить по этому поводу, я снова вернула свое внимание пожарищу. И земле, насыпанной поверх черных головешек.

Видимо, пожарные не смогли полностью залить огонь водой, поэтому подогнали бульдозер и закатали еще не сгоревший остов дома в землю.

Солнце лизнуло щеку, и я принялась вертеть головой в поисках тени. Задрала подбородок повыше и едва сдержала дрожь, потому что обнаружила, что сгорел не только дом.

Огромное раскидистое дерево, которое, должно быть, недавно еще наполнялось энергией солнца и влагой земли, обнимало небо своими почерневшими ветвями, на которых не было ни листочка. И от коры остались лишь обугленные ошметки.

Подойти к его хребту, тянущемуся к солнцу и сияющему антрацитом, я не решилась. Рвать сердце, наблюдая, как улетучивается жизнь из тысячелетнего исполина, сейчас было выше моих сил. Но, несмотря на доводы рассудка, дерево было жалко до слез.

Далекий протяжный сигнал разрезал пространство, заглушил горькие мысли. Я замерла на месте.

Не может быть!

Это же…

Это…

Гудок тепловоза!

Значит, в мир я попала цивилизованный и хватит терять время, надо идти к людям. И действовать по ситуации. В конце концов, девица я смелая или как?

Смахнув непрошенные слезы, решительным шагом я направилась к видневшейся в просвете между деревьями рыжей грунтовой дороге.

Отдаленно этот поселок напоминал медвежий уголок, в котором я проводила школьные каникулы. Желтые и зеленые бревенчатые домики с палисадником и колодцем у калитки. Почерневшие от времени деревянные столбы вдоль единственной улицы с провисающими проводами. Густая тимофеевка там, где должны быть тротуары, и могучие липы с березами возле каждой избы. И мутная лужа посреди дороги — ни пройти ни проехать — как признак прошедшего ливня.

— Ах ты лахудра!

Вопль раздался из ниоткуда. На миг он поглотил все звуки вокруг. Оглушенная, я замерла на полушаге и суматошно завертела головой.

— Я тебе сейчас покажу, как чужих мужей уводить!

На мои плечи обрушился смачный шлепок. От следующего, метящего в голову, я увернулась и получила противный удар по шее.

— Никого я не уводила, — прохрипела я себе под нос. И только потом разглядела пожилую женщину, которая коршуном кружила вокруг меня и с утробным визгом размахивала тряпкой.

— Еще и отпирается! Вы только посмотрите на нее! — С удвоенной силой она принялась хлестать тряпкой.

Но я уже пришла в себя, и уходить от ударов разъяренной сельчанки получилось неожиданно легко.

— Не понимаю, о чем вы!

— Не понимает она! А как продать Шурочке приворотное зелье, небось понимала?

— Какой Шурочке?

— Такой же проходимке, как и ты! — вонючие брызги с тряпки попали в глаза, и слезы покатились по лицу. — Мой старый дурень забрал корову и лошадь и обживается теперь с ней. А я ему всю молодость отдала. Все свои лучшие годы. Каждый день ему первое, второе и компот. И на работу к герцогу ссобойку собирала. Ни разу не ушел голодным. И что я получила в ответ?

— Стоп. К какому еще герцогу?

— К нашему. Ты тему не переводи. Я тебе сейчас покажу. К старосте отволоку, а он высшему друиду послание отправит.

Ее пальцы намертво вцепились в мои волосы, и тут до меня дошло, что грозится она всерьез.

— В тюрьме, шелудивая, околеешь. Друид у нас молодой, суровый, на расправу быстрый. Не забалуешь у него, как у старого.

Накручивая мои волосы на кулак, продолжая сыпать проклятиями и орудовать тряпкой, женщина двинулась в сторону лужи. Я мелкими шажками засеменила следом, пообещав себе, что при первой же возможности постригусь покороче.

Надо сказать, холодный душ был бы сейчас в самый раз. А то голова пошла кругом и мне начало казаться, что я схожу с ума. Но на мутную дождевую жижу я не подписывалась.

Я дернулась, и сразу кожа на голове полыхнула болью. Причем такой сильной, как будто с меня уже снимают скальп.

Жаль, конечно, что предыдущая хозяйка этого тела набедокурила и ее проблемы превратились в мои проблемы. Но ради возможности прожить жизнь заново я готова преодолеть все трудности! А раз мне предстоит знакомство с неведомым друидом, нечего быть покорной овечкой и надо поскорей высвободиться. Потому что пальто — единственная моя приличная вещь, в которой не стыдно предстать перед важной особой. В этом поселке я вряд ли найду кислородные отбеливатели, и коричневая грязь на сочном зеленом драпе смотреться будет весьма экстравагантно.

Подумала — и пекучая боль на голове утихла, хотя обманутая селянка с напором бульдозера продолжала двигаться к намеченной цели.

Уворачиваясь от тряпки, которая целилась мне прямо в лицо, я наклонила голову и коснулась носом ее засаленной куртки.

Одежда женщины пахла молоком.

Парным.

И немного картошкой.

Которую в печи варят.

В чугунке.

Вдруг мое тело само догадалось, что надо делать. Ноги подогнулись в коленях, и я нырнула под руку пожилой воительницы. Неожиданно легко выскользнула из цепкого захвата и, оставляя в мозолистой руке нападавшей густой пучок темных волос, отскочила на несколько метров.

На расстоянии сельчанка выглядела иначе.

Пусть ее щеки заливал нездоровый гипертонический румянец, а седые волосы выбились из-под коричневого пухового платка, стало очевидно, что женщина еще в расцвете лет.

Снять бы платок, который ей прибавляет десятка два, привести в порядок загрубевшую от солнца кожу и убрать нездоровую полноту… И никакое приворотное зелье Шурочке бы не помогло!

Она даже не попыталась догнать меня. Лишь, как будто опомнившись, замерла посреди дороги и с укоризной перехватила мой взгляд, отчего в мое сердце впились острые шипы раскаяния.

«Я ни в чем не виновата!» — прошептала я про себя.

«Как бы не так», — наотмашь резанула в ответ совесть.

Сельчанка продолжала ошарашенно озираться. Ее рот беззвучно открывался и закрывался, а руки заходились в дрожи. Я мазнула взглядом по уголкам ее губ, по-старушечьи опущенным вниз, и, не чувствуя под собой ног, попятилась во двор, из которого несколько минут назад с воодушевлением вышла «в люди».

Опомнилась я, когда под ногами заскрипели головешки, а в сжатом кулаке захрустела бумага.

Обойдя по широкой дуге черную оспину пожарища, я не спеша осмотрелась. Ни души. Подошла к раскидистой яблоне, поднырнула под свисающие до земли ветви и прислонилась к ее шероховатому стволу.

Молодые листочки с бутонами не только не пропускали яркие солнечные лучи, но и укрывали меня от любопытных глаз. Отличное место чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. А заодно посмотреть, что же за писульку швырнул в меня голосистый оборванец.

И, распутав ворсистую бечевку, развернула свиток.

На плотной пожелтевшей бумаге чернело несколько строк, выведенных кириллицей. Но явно не современной: в глаза бросились странные закорючки.

«Ять, пси и ижица?» — я скорее догадалась, чем узнала старорусские буквы в этих каракулях.

Но больше, чем несколько незнакомых символов, напрягло меня кое-что другое. Росчерк и неравномерная толщина линий вызвали опасение, что, хоть поезда уже соединяют города и веси, шариковую ручку прогресс в этом мире еще не изобрел. От мысли, что мне придется писать гусиными перьями да чернильницу с собой таскать, по шее пошел холодок.

«Хоть бы моим знаниям нашлось применение», — стряхивая растерянность, дернула я плечом и принялась читать нацарапанные нетвердой рукой и оттого тонкие, местами едва заметные строки.

«Я, Олимпий Ладиславович Гатальский, находясь в здравом уме и трезвой памяти, наказываю!

Хозяйский дом, зельевую лавку со всеми принадлежностями и хозяйственные пристройки отдать в единоличное владение внучке моей Анастасии Гатальской.

Сыну моему Игнату отписываю любимого им Рябчика.

Дочери моей Купаве я шлю проклятья за то, что ушла на свой хлеб и глаза мои ее больше не видели. И десять золотых в старейшем банке герцогства.

Условие для Анастасии. Вступить в наследство моя внучка сможет в единственном и неоспоримом случае: только когда признает право моего сына Игната жить в наследуемом доме до самой его кончины.

В противном случае все мое имущество переходит к наисветлейшему нашему достопочтенному друиду Зиновию и его ученику Элиану, которые по достоинству оценят мой щедрый дар».

Завершала документ слабая подпись и жирная печать.

Сгоревшие пристройки, запущенная изба и лавка — это и есть щедрый дар, который все эти светлые господа смогут оценить по достоинству? Я скептически поджала губы и перечитала послание.

— Значит, опять я Анастасия, — пробормотала я вслух и покатала имя на языке. — Настя, Настасья, Тася. Или Настена, как любил называть меня Жека…

Четыре буквы имени мужа словно ледяными пальцами сжали горло, отчего я принялась хватать ртом воздух. Наваждение не уходило. Оно навязчиво пульсировало черными всполохами, поднимая один и тот же вопрос. Жека, почему?

«Так было надо, Настен», — прозвучало почти как наяву, и я то ли от порыва студеного ветра, то ли от возникшего в голове некогда родного голоса вздрогнула. И как неудержимая, принялась перебирать имена. Лишь бы занять мысли, чтобы в них опять не пробрался он.

Настасья, Наста, Настуся, Туся…

Все не то. Все эти имена не про меня. А что, если…

Ася! Ну конечно, Ася! А в переводе с греческого — «возрожденная».

А сбрендивший горлопан с тазами воды, значит, Игнат. И мне его выгонять нельзя.

Не очень-то и хотелось, передернула я плечами. Я бы сама с радостью сбежала отсюда поскорее, но куда мне идти?

Лучше не поддаваться эмоциям, побольше узнать о мире и о новой себе. А потом начинать все сначала.

И денег накопить. Без них новая жизнь обречена на провал. Вряд ли здесь можно оформить пособие по безработице или, на худой конец, по попаданству.

Солнечный луч пробился через зелень листвы и подсветил еще одно имя на желтой бумаге. Рябчик. Интересно, кто это такой достался Игнату?

Понятно, что эта часть наследства не моя, но мне хотелось быть готовой к любым и особенно к неприятным сюрпризам.

Я еще немного постояла, прислонившись к прохладной коре яблони, потом скрутила свиток в трубочку и перевязала его бечевкой. Засунула поглубже в карман и, собирая волю в кулак — даже смотреть на бородача у меня не было никаких сил, — закрыла глаза.

С каких пор я стала такая пугливая? Ведь последние три года своей юности я провела в интернате для сирот. Там быстро из домашней девочки-ромашки превратилась в колючую, способную постоять за себя акацию.

Тогда почему от одной мысли, что мне придется жить в одном доме с Игнатом, скулы сводит? Он ведь мне не чужой: дядя, выходит. А Купава, значит, моя мать? Кстати, где она? Она сможет почуять подмену и догадаться, что ее дочери больше нет?

— Рябчик, Рябчик, Рябчик, — голос, нарушивший тишину, заставил открыть глаза и сосредоточиться на легком топоте и глухом хлопанье.

Через минуту победное «кукареку» пронзило пространство. И только навалившаяся в этот момент смертельная усталость спасла меня от приступа смеха.