Глава 40.Эпилог

Радмир

— Пожалуйста, давай мы не будем брать это с собой? — отодвигаю один из огроменных чемоданов с ее одеждой.

— Ну любимый, ты ведь сам сказал, что эти несколько дней вместо медового месяца! — надувает свои красивые губки Беслана, после чего я уже вообще нихуя не помню о том, что ей сказал. — Радмир! — щелкает пальцем перед моим лицом, и я мгновенно дёргаю ее на себя, вгрызаясь в сладкие губы.

Она сначала мычит что-то, а потом сама с удовольствием вальсирует с моим языком.

— Мы так никуда не поедем, — говорит, заплетаясь в словах, потому что сама уже мысленно скачет на мне верхом.

Не даю ей времени опомниться. На руки подхватываю и на кровать опускаю. В два счета сдираю с нас одежду и вхожу одним мощным толчком.

— Да, — тянет любимая, сминая мои губы. И нет вообще нихуя подобного на свете. Лишь моя охуенная жена рядом. Любимая… Желанная… Моя семья.

Вхожу в неё нежно, долго. Люблю ее так, как она этого действительно заслуживает. Отдаюсь полностью, не оставляя ничего себе.

Каждый толчок, каждый шлепок, каждый поцелуй говорят об одном — моя. Наконец-то она полностью моя. Без страхов, без опасений, без интриг и вранья.

Запах секса в перемешку с ее личным запахом — мой дофамин.

До пика приходим вместе. Выражение ее лица в момент, когда она получает оргазм — моя смерть, которую хочу чувствовать снова и снова.

— Даю тебе ещё десять минут, — бешено дышу ей в шею. — Потом выезжаем.

— Сумасшедший! — бьет своей маленькой ладошкой по моей спине, хныкая. — Итак времени мало, ещё и в душ теперь идти!

Беслана поднимается с кровати, намеренно виляя своей красивой задницей прямо у моего лица.

Не выдерживаю, перехватываю за талию и смачно кусаю ягодицу под ее голосистый визг.

— Теперь свободна, — гортанно ржу, а она, все ещё меня смущаясь, бежит в ванную и показательно щелкает замком.

Что ж, сама напросилась. Разминаю шею, а потом иду к ней в ванную…

***

Лондон встречает нас говеной погодой. Вообще нихуя не понимаю, почему Беслана радуется этой слякоти и запаху отрыжки в помещениях.

Блять, надо перевозить отсюда маму.

— Бесенок, харэ винирами светить, простудишься, — раздражаюсь, потому что все уебаны аэропорта пялят на мою охуенно красивую жену!

— Пфф, страстью к фаянсу не страдаю, — морщит верхнюю губу, накрашенную ярко красной помадой, а потом показывает мне язык.

Моя дикарка. Этот язык я сейчас представляю совсем в другом месте…

— Спорим, ты сейчас о чем-то пошляцком думаешь? — шепчет мне на ухо Лана, пока идём к ожидающей нас машине.

— С чего ты взяла?

— Так у тебя член дальше носа торчит. Ещё и брюки спортивные надел, — хихикает она, а я лишь ухмыляюсь.

Блять. Я обожаю ее именно за это. Ебанистическое чувство юмора, абсолютная безбашенность, особенно когда сама же предложила мне отсосать в туалете нашего самолета и похуистическое выражение ангельского личика, когда уже нахуевертила делов.

Охуенная!

— Подарок маме выбрала? — тоже думаю поиздеваться, но она хищно поворачивает голову, гримасничая жуткой улыбкой. — Бля-я-я, че ты на этот раз придумала?

— На что времени хватило, — злобно хохочет жена, за что получает по мягкой попе.

Пока едем к дому, начинаю немного нервничать. Смириться со смертью матери, держать на руках ее тело, оплакивать у могилы, а потом снова увидеть — тот ещё атракцион для психики, которая, после появления Бесланы, и без того ахуевает.

Когда сворачиваем с основной дороги, деревья вдоль узкой аллеи, как стражи, стискивают нас в своём кольце. Гравий поскрипывает под колёсами, а далеко впереди, за кронами деревьев, показываются величественные ворота. Тяжелые, старинные, с чёрными металлическими завитками орнамента.

Дамир не поскупился.

Резиденция мамы и вправду шикарна. Она невольно притягивает взгляд: старинная архитектура, белый фасад, широкие крылья здания с огромными окнами. Газоны по обе стороны аллеи стрижены до идеального состояния. Кажется, каждый кустик и дерево здесь подчинены строгому чувству порядка.

Мы останавливаемся перед лестницей, ведущей к массивным, тёмным дверям дома. Но не успеваем войти, как дверь распахивается, и я вижу ее…

Мама…

Тонкая, с прямой осанкой, она буквально светится, но не той грустной красотой, что была у неё рядом с отцом. Она очень изменилась. Её волосы холодного серебристого оттенка собраны назад, причёска безупречна. Лицо её спокойное, но глаза светятся — сначала удивлением, затем чем-то, что я не могу разгадать. В её руках что-то дрожит, будто она только что остановила движение.

Останавливаюсь. С места сдвинуться не могу, лишь взглядом ее пожирая.

Беслана стискивает мою руку в немой поддержке и улыбается.

— Мама… — выдыхаю болезненно.

Она кивает. Ее глазницы заполняются слезами, и когда мы в несколько широких и быстрых шагов находим друг друга, чувствую, как она дает им волю, заливая мою шею слезами.

— Радмир... — шепчет она тонким, дрожащим от волнения голосом.

Мы стоим так несколько минут, а потом она кивает на Беслану.

— Познакомься, это Беслана. Моя любимая жена, — протягиваю ей руку, и она, улыбаясь, берет ее и подходит к нам.

— Приятно познакомиться, — протягивает она руку, но мама подходит и тоже обнимает ее.

Теперь уже стоим втроем.

И не представляю никого счастливее себя в этот момент. Аси не хватает для полного комплекта, но о ней я стараюсь сейчас не думать… От греха подальше…

— Пойдемте в дом, я столько для вас наготовила, — тараторит мама, вытирая тыльной стороной своей постаревшей ладони слёзы.

Дома мы долго разговариваем, едим, смеемся. Особенно, когда Лана все же достает свой подарок!

Блять…

Когда-нибудь я привыкну к ее выходках. И дай Бог это будет в этой жизни!

Она подарила маме фотоальбом ручной работы с надписью «Эволюция: от горшка до мужа». Куда запихала все фотки, которые только нашла. Добавила несколько совместных и нафотошопила общих типо со свадьбы, смешно прицепив наши лица. Мама долго смеялась, а я ловил испанский стыд, но это, блять, всё равно пиздец как круто.

Жаль, что с матерью Бесланы я так и не успел познакомиться. Как бы Эдуард не распылялся о том, что Эвелина очень переживала о Беслане и тут же прилетела, как только узнала о случившемся, ее отъезд на третий же день после того, как увидела дочь, сказал сам за себя.

Но мы родителей не выбираем, иначе я никогда бы не остановил свой выбор на ебаном тиране.

Когда время подходит к вечеру, мама нехотя с нами прощается, предварительно показав нашу спальню.

И как только дверь закрывается, первое, что делаю, это хватаю свою охуенную девочку за талию, резко разворачиваю и впечатывает в стену.

Пол дня не целовал ее и охуеть как соскучился!

Беслана

Ладонью сминает подол моего платья, поднимая его все выше и выше.

В глаза мои смотрит похотливо, но не целует. Наблюдает, как пылаю под его прикосновениями откровенными. Как раскрываю рот в немом стоне, стоит ему отодвинуть полоску трусиков и пройтись пальцами по влажным складкам.

— Моя готовая девочка, — за секунду стягивает штаны, достает член, подхватывает мою левую ногу под колено и вгрызается в мои губы, одновременно делая глубокий толчок.

Входит в меня жёстко, не как утром, но при этом целует и скользит по телу руками так нежно и мягко… Этот контраст выводит меня на совершенно иные грани чувственности. Кажется, что мне всегда будет его мало.

Он жёстко вбивается в меня, шепча на ухо слова любви, кусая шею и грудь через оттянутую горловину платья.

Извиваюсь под ним, еле стою на одной ноге, периодически теряя контроль над телом, и когда он делает несколько самых глубоких и резких толчков, и мы оба взрываемся, кричу во все горло… нет, не слова любви, не пошлости, и даже не «о, да ты бог секса»…

— Я беременна! — вырывается у меня, и он замирает.

Просто держит моё всё ещё сотрясающееся от экстаза тело и в глаза затуманенные смотрит.

— Ты что… — ошалело переспрашивает он, а потом щурится, приближая наши лбы.

— Ты станешь папой, Рад. У нас будет ребёнок, — улыбаюсь ему, и уже даже почти расстраиваюсь, когда не вижу от него никакой реакции, а лишь томные тяжелые вздохи…

Но он резко подхватывает меня на руки и начинает кружить.

— Я стану отцом! — кричит теперь он, а я смеюсь, стуча его по груди, чтобы отпустил и не рвал себе очередные швы.

Он останавливается, чтобы аккуратно положить меня на кровать, а потом становится рядом на колени.

— Я хотел сделать это ещё дома, но ты меня постоянно умело отвлекала. Так вот… — он достает из кармана маленькую шкатулку, открывает ее…

И я не могу сдержать своих слез.

— Я называл тебя бесенком, но в моей жизни ты стала ангелом, которая подарила мне новую жизнь, семью, любовь и счастье.

Он достает из шкатулки кольцо с гигантским бриллиантом и инкрустированную Кафу на ухо в виде крыла ангела. Оно светится, сверкая огоньками бриллиантов, каждый из которых, кажется, отражает тысячу наших воспоминаний и чувств. Я не могу оторвать от нее взгляда, пальцы слегка дрожат, пока я прикасаюсь к изящному изделию.

Я чувствую себя... особенной.

— Ты же в курсе, что я знаю твое мнение по поводу всей этой роскоши, — смахиваю слезинку, потому что этот его знак… Это не про цену, не про пафос — это про то, что он так глубоко чувствует и идёт наперекор своим установкам ради меня. Я улыбаюсь, к горлу подступает волнения ком, а внутри так тепло-тепло становится.

— Мне похуй на себя. Похуй на то, что меня окружает, но ты… Тебе я подарю все самое лучшее в этом мире.

— Все самое лучшее, — беру его ладонь и кладу поверх своей на живот, — ты мне уже подарил.

Мой личный огонь под кожей, моя ломка и спасение. Отрава, что пью с жадностью ежедневно. Мой бессонный ночной кошмар и сладкая смерть, которую я выбираю снова и снова, забывая обо всём и концентрируясь лишь на нем.

Навечно.