Глава 20. Шокирующее открытие

– У тебя совесть есть? – верещит Левина в трубку. – Ты могла мне хотя бы маякнуть, что жива и здорова?

Ну как жива? Как здорова? Вот что ей сказать?

Я хожу враскоряку, хотя всегда считала, что такое выражение сильное преувеличение.

– Нету у меня совести, – покаянно вздыхаю я. – Ни совести, ни чести, ни достоинства…

– Дала? – тут же перестраивается на продуктивную беседу Янка.

– Дала, – опять вздыхаю я.

– Чем он тебя взял?

– Мясом, – душераздирающе стону я в трубку, осознавая всю глубину своего падения.

Левина мерзко хихикает в трубку.

– Ну и как? Вкусно?

– Переела, – обтекаемо отвечаю я.

– Ну и что? Чего молчишь? Пальцы у него длинные, это я помню. А ствол?

– Твоя примета работает, – признаюсь я, внутренне содрогаясь. Я теперь не та, что прежде. В меня влезает дубина Козырева, мне надо с этим смириться.

– А чего такая грустная тогда? – удивляется Яна. – Или он сплоховал?

– Да нет. Это я в конце дистанции была бесполезным грузом. Старая, видать, уже.

– Но-но! Я тебя старше на два месяца! Тут дело только в тренировках. Мне Гера урок про повторенье чаще всего преподает.

Что? Повторенье?

– Спасибо, не стоит.

– Ну ты чего скуксилась? – не отстает Левина. – Жалеешь?

– Я сорвалась, – признаюсь я. – Вернулась сегодня и заказала себе ведро пломбира. Клубничного. И сожрала его.

– Ого! – присвистывает Янка. По нашим меркам ведро пломбира тянет на сильное душевное волнение. – Да не гунди. Может, еще все хорошо будет…

– Не будет, – ною я. – Он не влюбился, не был сражен моими чарами, а хладнокровно меня совратил. А потом я сказала, что ничего больше будет. Никогда.

– Зачем? – поражается Левина.

– Я откуда знаю! – психую я.

Все я знаю.

Думала, Козырев опять встопорщится, возбудится от отказа и бросится меня завоевывать.

А он, скотина, даже не написал.

Вот я и уплела мороженое. И теперь я останусь одинокая, с осиротевшей киской и толстая.

Начинаю хлюпать носом, представив свою незавидную долю.

– У него кот-сиамец! – обвиняю я Влада в страшном грехе.

– Да ты что? – возмущается Яна. – Он и кота применил, и мясо? Он должен взять на себя ответственность! Давай, натравим на него бабу Розу? [ Об успехах бабы Розы на поприще сводничества можно прочитать тут - https:// /ru/book/stavka-na-nevinnost-b448344 ]

– Нет. Гордость у меня еще жива. Не хочет, ну и ладно.

– Так, ты сегодня поплачь, а завтра я к тебе вырвусь, и будем развеивать грусть-тоску… Найдем крутых парней…

На заднем фоне у Янки раздается возмущенный голос Геры: «Я те дам развеивать! Пойдешь пьянствовать – сиди и грусти, и нехрен глазки стоить всем вокруг!».

– Так, – продолжает шептать Левина-Бергман. – Не ссы. Все будет. Целую, до завтра. Если что, пиши. Я на связи.

Она отключается, и я с раздражением отбрасываю телефон на диван.

Мобила меня бесит своим молчанием. А так угрожал, так угрожал!

Я уже десять раз слазила в сообщения и увидела, что Козырев вот только что был в сети.

Был и не позвонил. И даже не написал.

Одни поздравительные эсемески от магазинов и коллег по работе.

Женщин-коллег, что еще более травматично для моего самолюбия.

И ни одна зараза вчера не спохватилась, и куда это пропала наш старший преподаватель? А если бы меня украли и изнасиловали?

Собственно, так и произошло при их прямом попустительстве!

Какое противное у меня Восьмое марта.

Все выводит из себя.

Рядом на тумбочке немым укором стоит опустевшее ведерко из-под мороженого, напоминая, что я еще и с диеты сорвалась, когда мне оставалось сбросить всего кило двести.

Бреду на кухню к холодильнику.

Внутри него меня по-прежнему дожидается синяя птица, сиречь куренок бледный, но у мне кусок в горло не лезет. И шпинат не возбуждает.

Задница ехидно подсказывает, что это все потому, что в качестве десерта меня не ожидает большой и крепкий. Соседняя область слабо подает голос, что зря мы от добавки отказывались, оно бы потерпело.

И так меня бесит предательство собственного организма: и что вкусняшками меня заманили и взяли тепленькой, и что не смотря на жесткое, будем называть откровенно, порево, тело при воспоминании о вчерашней ночи запускает мурашки. Да у меня во рту пересыхает, а внизу начинается половодье. Руки слабеют, а голова идет кругом, особенно, если воскресить в памяти то, что творил Козырев языком.

И я решаю наказать себя.

Достаю весы и, зажмурившись, наступаю на них.

Постояв несколько минут, все-таки решаюсь завершить воспитательный процесс и смотрю на цифры. И не верю собственным глазам.