Глава 32 Не все рады декабрю

Глава 32 Не все рады декабрю

Подошло время к Новому году. Мы с радостью готовились к этому событию. Однако Ирма с каждым днем становилась все грустней и мрачней.

— Ты чего? — спросила я ее с тревогой. — Болит что-то? С Миколой поссорилась? Или мы тебе надоели уже?

Ирма сидела на кухонном табурете, сгорбившись, и крутила в пальцах пустую чашку. Её обычно живой и острый взгляд был потухшим и устремлённым куда-то в пол.

— Нет, что ты, — она махнула рукой, пытаясь улыбнуться, но получилось жалко. — Вы у меня одни, родные, и с Миколой все нормально. Просто… Новый год на носу. А он у меня всегда трудный.

Я села напротив, налив ей свежего чая. Молча ждала, понимая, что сейчас главное — не давить.

— У меня в декабре должен был родиться ребёнок, — тихо произнесла она. — Много лет назад. Не сложилось. Больше не получилось. А я всё думаю, каким бы он был… Сейчас ему бы было уже семнадцать, наверное. Совсем взрослый.

Она подняла на меня глаза, и в них стояла такая неизбывная тоска, так что у меня заныло в груди. Я положила свою руку на её прохладную ладонь.

— А вместо этого — пустота. И этот дурацкий Новый год, который все твердят — праздник, а для меня он как поход по лезвию. Всю эту ерунду с гирляндами и оливье терпеть не могу. После той зимы не могу нормально относиться к Новому году, — выдохнула она.

Теперь я понимала. Понимала, почему Ирма, такая сильная и независимая, с каждым декабрем как будто угасала. Она не просто пережила потерю — она заморозила себя во времени, вместе с болью.

— Знаешь, — начала я осторожно, — а ведь тот малыш, наверное, очень не хотел бы, чтобы его мама так страдала. Чтобы она в свои сорок два сидела одна в темноте, ненавидя Новый год.

Ирма фыркнула, вытирая украдкой уголок глаза.

— Ты думаешь, я сама не знаю? Знаю. Но привычка… Она вторая натура. Уже и не помню, как по-другому.

— Сколько мы дружим с тобой, а я об этом и не знала, — покачала я головой.

— Это же мои проблемы, зачем портить другим праздник. У меня весь год нормально, а вот в декабре накрывает, — тяжело вздохнула она.

Тут в комнату влетела Даша с разукрашенной собственноручно открыткой для Деда Мороза. Увидев нашу с Ирмой серьёзную физиономию, она притормозила.

— Тётя Ирма, а ты Деду Морозу письмо написала? — строго спросила она. — А то он к тебе не придет, если ты не веришь в него!

Ирма посмотрела на серьёзное личико дочки, и по её лицу впервые за этот вечер пробежала тёплая, живая улыбка.

— Нет, ласточка, не написала. Я уже, кажется, разучилась верить в него, и даже не знаю, чего такого хорошего пожелать.

— Это неправильно! — возмутилась Даша. — Всем нужно верить! Мама говорит, что самое главное — это чтобы все были счастливы!

С этими словами она сунула Ирме в руки свой шедевр из бумаги и фломастеров и убежала. Мы молча сидели, глядя на кривоватого снеговика и надпись «С НАСТУПАЮЩИМ!».

И тут у меня в голове щёлкнуло. Та самая ясность, что была у офиса застройщика, вернулась.

— Всё, — сказала я, вставая. — Принимаю волевое решение. В этом году Новый год мы встречаем здесь, мы не поедем к родителям.

— Ты уверенна? — удивлённо подняла брови Ирма.

— Конечно. Мы наводим тут марафет, наряжаем самую большую ёлку, какую найдём, готовим тонну салатов и приглашаем гостей. Моих родителей. И… Мы не будем его «отмечать». Мы будем его проживать. Новый. С чистого листа. Как я свою жизнь. Ты ведь мне помогла, теперь моя очередь.

Ирма хотела что-то возразить, запротестовать, но слова застряли у неё в горле. Она смотрела на меня, и в её глазах, помимо привычной грусти, появилась какая-то искорка — слабая, но живая. Не надежда даже, а просто любопытство. Интерес к тому, что же будет дальше.

— Ну… — сдалась она. — Только ёлку живую. Я искусственные терпеть не могу, пахнут не так.

— Будет тебе и ёлка, и запах, — рассмеялась я. — И мандарины. И даже «Ирония судьбы». Но только если ты будешь её смотреть не одна, а с нами всеми.

— В баню я не пойду, даже не уговаривай меня, — улыбнулась Ирма.

Я рассмеялась ещё громче, с облегчением видя эту улыбку. Она была слабой, но настоящей.

— Ладно, с баней договорились. Но хоровод под ёлкой и бенгальские огни на балконе — это обязательно.

Я понимала, что еще Ирма переживает из-за того, что Микола не сможет приехать к ней на Новый год, но не стала с ней об этом говорить.

С этого момента подготовка к празднику обрела новый, особый смысл. Мы с Дашей отправились на ёлочный базар и выбрали самую пушистую и пахучую ель, какую только смогли найти. Ирма поначалу лишь наблюдала за нашей суетой, но постепенно начала оттаивать. Она достала из закромов старую картонную коробку с советскими игрушками — хрупкими шарами с чуть потускневшей позолотой, картонными домиками и фигурками зверей.

«Это мои… из детства», — сказала она тихо, бережно разворачивая пожелтевшую вату. И в этот момент я поняла — мы украшаем не просто ёлку. Мы собираем по кусочкам её радость, растерянную много лет назад.

Вечером 30 декабря, когда мы заканчивали украшать квартиру, раздался звонок в дверь. Ирма как раз вешала на ёлку стеклянную сосульку и на мгновение встрепенулась, но тут же смахнула эту надежду.

— Наверное, соседи, — вздохнула она и продолжила украшать ёлку.

Я открыла дверь. На пороге стоял молодой парень в заснеженной куртке, державший в руках простую картонную коробку.

— Ирме Львовне, — улыбнулся он. — Из питомника. Вам.

Я внесла посылку в квартиру. Ирма медленно спустилась со стремянки, её лицо выражало скорее любопытство, чем ожидание. Она вскрыла коробку и достала оттуда несколько красивых, причудливо изогнутых веток, перевязанных бечевкой, и небольшую деревянную фигурку совы ручной работы. Из коробки пахло хвоей и лесом. Там же лежала открытка.

— От Миколы? — спросила я.

Она кивнула и вскрыла конверт. Читая, она улыбнулась, но в уголках её глаз читалась лёгкая грусть.

— «Дорогая Ирма, — прочитала она вслух, — это ветки голубой ели. Говорят, приносят в дом мир. А сова — чтобы мудрости всегда была с тобой. Дежурство в лесничестве не отменят, браконьеры всегда активизируются перед праздником. Очень сожалею. С Наступающим. Твой Микола».

Она ещё раз перечитала открытку про себя, затем аккуратно поставила ветки в вазу, а сову поставила на полку.

— Красиво, — сказала она просто. — И очень на него похоже. Практично и с душой.

— Жаль, не сможет приехать, — заметила я.

Ирма пожала плечами, и в её жесте была не драма, а лёгкое разочарование, с которым она уже смирилась.

— Ну что поделать. Работа. Мы же знали, на что шли. Лесник в новогоднюю ночь — человек на посту. Браконьеры не дремлют, — она произнесла это без иронии, с пониманием. — Просто… Я надеялась. Это же наш первый Новый год. Ну, почти наш.

Она подошла к окну, за которым кружился снег.

— Знаешь, когда мы познакомились, он сразу предупредил: «Со мной сложно. Мой график — это не график. Лес всегда на первом месте». А я такая умная думала: «Ничего, справлюсь». А вот оказывается, как непросто сидеть одной и знать, что твой человек где-то там, в снегу, охраняет лес и животных от браконьеров.

В её голосе не было упрёка, лишь тихая, смиренная грусть. Она повернулась ко мне, и на её лице снова появилась улыбка.

— Но ничего. Зато ветки красивые. И сова. И он помнит. Это уже многое значит.

Она взяла со стола ещё одну игрушку и уверенно повесила её на ёлку. Казалось, она не выкидывает свою грусть, а просто аккуратно упаковывает её и убирает в дальний угол, чтобы не мешала празднику. В этом жесте была не истерика, а взрослое, осознанное решение принять ситуацию такой, какая она есть. Возможно, это и есть та самая мудрость, которую символизировала подаренная сова.