Глава 8

Юля молча сидела в кресле в просторной гостиной и смотрела в пустоту. Светлые волосы взлохмаченными прядями закрывали половину лица, следы косметики размазались по тонкой, фарфоровой коже лица, как неопрятные мазки кисти юного художника. Мятая, застиранная одежда — трикотажные пижамные брюки некогда фиолетового цвета, черная, с чужого плеча, толстовка с надписью «Олимпиец».

Она словно замерла между пространствами, слилась с тишиной собственного дома, впитала ее в себя, как невыносимо горькую микстуру, которая не поможет, напротив — убьет.

Плечи напряжены, пальцы впились в мягкий подлокотник кресла, губы сжались в тонкую линию. Юля напоминала фарфоровую куклу — красивую и сломанную.

Сегодня она была одна. Ким, к его великому удовольствию, гостил у Адель, которая не любила оставаться на ночь у Юли, зато с удовольствием брала погостить правнука. Родители впервые за долгий период, когда их графики никак не совпадали, уехали в путешествие по Европе. Иногда присылали восторженные сообщения, фотографии, делились впечатлениями. Юля догадывалась, что вовсе не Колизей настолько вдохновляет тонкую натуру мамы.

А Симон… Юля не могла вспомнить, понять, когда случился переворот в его сознании, когда он стал настолько недоволен своей жизнью, что предпочел неизвестное далеко своей красавице жене и сыну. Чем больше она думала, тем отчетливей понимала — это всегда было в нем. Преодоление себя вопреки обстоятельствам. Ступенька, еще ступенька, еще…

Пока Юля с воодушевлением обустраивала их общий дом, Симона перестала устраивать сегодняшняя ступенька.

Дела в Федерации шли неважно, денег, даже с учетом Юлиной зарплаты, не хватало на обустройство нового дома, обслуживание, иногда на самые необходимые нужды семьи. Юлю, выросшую в семье со средним достатком, такое положение не огорчало. Она умела экономить, могла приготовить больше и дешевле, выйти на праздник в платье, которое уже видели на ней. Мелочи, не имеющие значения, пустяки, которые так или иначе решатся.

Главное — она занимается невозможно любимым, значимым не только для нее делом. Симон горит работой, как когда-то горел спортивной карьерой. Ким растет здоровым, сообразительным мальчиком. Скромный достаток? Все в окружении Юли жили так. Симона, как оказалось, недостаток средств, постоянная экономия угнетали.

— Маленький, мне предложили работу, — сказал он однажды вечером, напряженно глядя на Юлю, и после паузы добавил: — во Франции.

— Надолго? — Юля, конечно, поинтересовалась, как интересовалась всем, что говорил и делал муж, но никак не могла подумать, предположить…

— Постоянно. Это отличный шанс, Юлька! Мы сможем наконец-то зажить по-человечески. Я смогу купить тебе то, что ты заслуживаешь, по-настоящему заслуживаешь, Юль. — Он прижался лбом к её лбу, восхищенно перечисляя достоинства их будущей жизни во Франции, словно дело это решенное. Осталось только радоваться.

— Франция? А я… а Ким? — опешила Юля. Франция…

— Вы поедете со мной. Не сразу, мне надо устроиться, снять дом, а может и купить. У меня будет крутая должность, стабильная, хорошая зарплата, мы сможем позволить себе дом. Я узнавал… Год, дай мне год и все будет.

— Год? — Юля была растеряна, по-настоящему обескуражена, она не хотела оставаться на целый год без мужа. На день не хотела оставаться! — Ты хочешь уехать от нас на целый год?

— Это временно маленький. Я не хочу! Не хочу! По-твоему, я могу хотеть оставить тебя? Ты — моя жизнь, моя религия, ты всё, что есть у меня и будет, но я не могу больше так жить. Мы постоянно выкраиваем, бесконечно экономим, это невыносимо. Я видел твой взгляд на туфли в торговом центре, когда мы ездили Киму за подарком. Туфли, которые я никак не могу тебе купить!.. Но через год ты сможешь приобрести себе обувь на Авеню Монтень.

— Туфли? Ты хочешь оставить нас на год из-за туфель, на который я просто кинула взгляд? А потом, что будет потом? Ты подумал о том, что будет дальше? Как мы будем жить после того, как ты купишь мне туфли на этой… Авеню Монтень.

Господи, туфли, какие-то дурацкие туфли! Будь они тысячу раз модные, красивые, брендовые, продавайся на любой из возможных авеню мира — они не имели для Юли никакого значения. Вздор! Пустое!

— Вы поедете со мной, конечно. — Симон был полон энтузиазма, надежд на будущее, карий взгляд отражал так много мечтаний, веры, планов, которые он непременно осуществит. Иначе быть не может.

— С тобой? Что я буду там делать? Я даже языка не знаю. Кем мне работать во Франции? Ты знаешь, что диплом российского врача не очень-то ценится в Европе?

Конечно, все можно преодолеть. Выучить язык, пройти аккредитацию, получить сертификат, пусть не врача-онколога, специалиста высокого уровня, а медицинской сестры или даже врача общей практики. Работать по выбранной когда-то профессии, жить в своем доме, растить сына в сытости, спокойствии, дать ему хорошее образование, получить самой второе, третье… Она могла работать массажисткой, заниматься косметологией, устроиться сиделкой — тысяча профессий, где у Юли была возможность применить полученные знания.

Но она не хотела становиться врачом общей практики, останавливаться в профессиональном развитии, делать несколько шагов назад ради возможности купить туфли. Когда-то она выбрала специальность, росла и развивалась в этой области. Достигла многого, к еще большему стремилась. У нее были планы, маленькие пациенты, которым она хотела и могла помочь, их родители. Была своя жизнь и это не жизнь косметолога на юге Франции, а онколога в родном отделении — месте, куда она вкладывала силы, душу, иногда оставляла кусок сердца, когда приходилось расписываться в собственном бессилии.

Юля попросту не могла отказаться от своей мечты, своей жизни ради мечты Симона.

— Значит, не будешь врачом, — ответил Симон.

Так просто: «Не будешь врачом». Не будешь ходить по Земле ногами, дышать легкими, брать вилку рукой. Сердце перестает перекачивать кровь, а глаза видеть. Прекратишь свое существование.

Юля рыдала, иногда навзрыд, проклинала те туфли, которые она даже не помнила. Отчаянно ненавидела свалившееся на нее одиночество, но так и не смогла переубедить Симона. Для него это была очередная ступенька, на которую, естественно должна была сделать прыжок его красивая жена.

Юля сидела в тишине своего вдруг ставшего большим дома и пыталась не плакать — она ждала звонок мужа. Он позвонил ровно в оговоренное время, голос звучал бодро. Симон был полон надежд, обещаний, всё складывалось на удивление отлично. Он словно вернулся в свой отчий дом, после долгой, вынужденной ссылки. Впрочем, так и было. Франция — его дом. Юля смеялась в трубку телефона, поддерживала мужа, живо интересовалась новостями. Рассказывала про проделки Кима, работу, родителей, Адель. Набравшись смелости, она в тысячный раз попросила:

— Вернись ко мне.

— Эй, ты что? Не унывай маленький, всё наладится. Мы еще будем пить шампанское, и заедать трюфелями!

Юле не хотелось трюфелей, она не знала, что это… Ей хотелось каждый день видеть мужа, целовать его утром перед работой и на ночь. Готовить наскоро обед, ругаясь про себя, что Симон вконец избаловался, совсем не помогает по дому, после сидеть рядом, любоваться, как он с благодарностью поедает плоды её труда. Хотелось засыпать, прижимаясь к горячему телу мужа после интимных ласк, уставшей, абсолютно счастливой, удовлетворенной, как физически, так и морально. Она хотела ощущать лёгкий запах пота, когда Симон обнимает её после пробежки.

Главное, с чем никак не могла справиться Юля, она бесконечно скучала по человеческому теплу, тактильному контакту. Выросшая единственным ребенком, она никогда не была обделена лаской. Муж всегда с лихвой дарил тепло, он всегда был щедр на физическое проявление любви, будь то секс или простые объятия.

Сейчас Юле казалось, что она сходит с ума. От одиночества дома, от нехватки тепла, объятий, поцелуев. Казалось, что жажда тактильного контакта, пресловутых объятий, постепенно и неумолимо становилась навязчивой идеей.

Сколько бы она не говорила, не просила, порой отчаянно плакала в трубку телефона, Симон её не слышал. Он был уверен, что и эту ступеньку они преодолеют так же легко, как все предыдущие.

Точно так же, как однажды Юля перестала бояться воды, впрочем, так и не научившись особо плавать, как научилась вставать раньше будильника на десять минут, тем самым лишив себя снов, которые раньше были красочными и яркими.

Юля карабкалась на эту ступеньку, преодолевала себя, заставляла, уговаривала, она почти смирилась с тем, что уедет с Симоном, что лишится профессии. В такие вечера, как этот, она была готова встать, идти пешком в далекую, чужую ей страну. Оставить любимую работу, необходимую учебу, которую не прекращала ни на один день, своих пациентов — все ради того, чтобы упасть в объятия мужа и никогда, ни за что с ним не разлучаться.

Ныло все тело, нещадно ломило кости. Она понимала — это психосоматика, эмоциональное перенапряжение, нервы, но справиться с собой с каждым месяцем, каждой неделей, каждым днем становилось всё сложнее и сложнее.

Иногда Симон приезжал, купал Юлю в подарках, тепле, нежности и сексе. Бесконечном, беспрерывном сексе.

— Я скучаю, маленький, — говорил он.

Она с готовностью давала всё, что только не попросит Симон, но самой ей хотелось вытянуться струной рядом с ним, не шевелиться, запомнить, запечатлеть себя, вжатую в его тело, запах и тепло.

Наконец, выйдя из транса, вытащив никому не нужный пирог из духовки, она медленно оглядела кухню. Полка, которую прибивал Симон, газовая плита, которую он устанавливал, семейные фотографии на стене.

Юля не хотела оставлять этот дом, она любила его, каждый кирпич, каждый прочерк толстым фломастером на стене руками Кима. Глянув на небрежно брошенную брошюру по рабочей тематике, она остро поняла, что не хочет оставлять свою работу… но придётся ради её веснушек, её Симона, её мужа.

Наверное, она сможет сделать шаг на любую ступеньку, взобраться на любую высоту ради него и абсолютного уюта, которое дарит его любовь и обожание. Она искренне любила своего мужа и скучала по нему до невыносимой боли в сердце, бесконечной, безостановочной тоске.

На глаза попалась бутылка вина, пришла простая мысль — напиться. Этот вечер был слишком долгим, а сама Юля — слишком жалкой.

Не утруждаясь сервировкой стола, Юля попросту ковыряла пирог руками, запивала тягучей жидкостью из горла бутылки. Вот только, чем больше она пила, тем несчастнее становилась. Ей всё больше хотелось тепла, всё отчаянней на глаза набегали слезы.

К началу второй бутылки она ревела, отчаянно жалея себя. Единственно верное решение было попросту лечь спать, закончив бесконечный вечер. Пустая постель усугубила настроение Юли, поэтому она попросту допивала уже вторую бутылку, ощущая себя как никогда несчастной, одинокой, покинутой всеми.

Ей нужны были объятья. Сейчас.

В задумчивости она смотрела на телефон, прокручивая в памяти слова, как на репите:

— Ты можешь в любой момент позвать меня, пупс. В любой, если тебе действительно тебе будет необходима моя помощь. Знаю, что ты не станешь злоупотреблять, но все же помни — в любой момент. Я приду.

После той, первой розы, когда она узнала адрес квартиры, где её будет ждать Юра, она (для счастливой замужней женщины) не слишком долго думала, прежде чем отправиться туда.

Всё, что она сделала — это сказала Симону, что задержится дольше обычного, и её привезут домой. Сходила в душ в отделении, надела свежий комплект белья, который всегда лежал в столе на случай непредвиденного дежурства.

Обстановка в квартире была самой обыкновенной, ситуация — банальной. Тысячи раз пройденная до Юли и тысячи раз будет пройденной после.

Чужая жена, чужой муж, одна квартира, два часа.

Она медленно подходила к сидящему на кровати Юре. В её движениях, позе, во взгляде, помимо грации, читалась неуверенность. Задавала сама себе вопросы: зачем она здесь? А он? И не находила ответа. Видимо, и не хотела найти.

— О чём ты думаешь? — спросил Юра, притянув к себе Юлю, поставил между своих ног. — В общем-то, судя по тому, что ты пришла, ты не думаешь вовсе, но всё же… о чем?

— Я не понимаю, — Юля нахмурилась, — Не понимаю тебя. У тебя жена, ты влюблён в кого-то… Зачем ты здесь?

— Мужчины — кобели, слышала такое? Ты найдёшь ответ на этот вопрос, если ответишь, зачем ты пришла. Насколько я знаю, ты любишь своего мужа, он не обижает тебя, ты счастлива, что ты делаешь, Юль?

— Не знаю, — растерянно пробормотала Юля, не зная, что ответить.

— И я не знаю.

Но Юле казалось, что он знает больше, чем говорит.

Она ощущала неуверенность и, возможно, страх. Страх близости с этим мужчиной вкупе с безотчётным, неконтролируемым желанием того же. Болезненную неуверенность в себе. Вдруг вспомнила, что комплект белья, который на ней, вовсе не изысканный, собственно, он и комплектом-то он не был. Обычный трикотаж лишь формально подходящий по цвету. Руки Юры расстегивали пуговицы на ее блузке, а Юля отчётливо понимала, что и этот раз станет катастрофой. Чудовищным разочарованием для них обоих.

Симон не уставал повторять, что мужчины любят глазами, дарил красивые комплекты белья, порой слишком откровенные, беззастенчиво восхищался женой в них. Было просто чувствовать себя желанной под карим взглядом мужа. Голубые глаза Юры смотрели иначе. Не оценивающе, не восхищенно, не ожидающе, а… нежно?

Она перехватила руку, которая продолжала расстегивать пуговицы, решила убежать из этой квартиры, а потом постараться забыть собственный позор. И этот тоже.

— Пупс, я сейчас тебе открою главную мужскую тайну, — серьезно произнес Юра, внимательно глядя на Юлю, как на студентку, которой собирался прочитать цикл лекций.

— Что? — Юля от неожиданности тряхнула головой. Все происходящее, от антуража до слов, взглядов, запахов не было похоже на то, что она привыкла считать близостью.

— Тайну. Если мужчина хочет женщину, кружева на её теле не имеют значения. Они добавляют эстетики, но не имеют значения. Он уже хочет.

— Откуда ты знаешь? — опешила Юля. Юра просто человек, он не может читать мысли.

Как он понял, догадался о ее потаенных, самых скрытых страхах, ведь она сама от себя их тщательно прятала, не то, что от других. Для всех — она безупречная красавица, не знавшая неуверенности и отказов.

Всё в этой ситуации и этом разговоре было алогично. Вплоть до того, зачем он вообще происходит здесь и сейчас? К чему пустые слова?

— Я работаю с женщинами, — улыбнулся Юра. — В прошлый раз на тебе был умопомрачительный комплект. Ярко-синий, на твоей прозрачной коже, хрустальная… — тихим, вкрадчивым голосом продолжил Юра, словно поглаживая Юлину неуверенность, как кошку.

— Не бойся пупс, — сказал он, поймав взгляд Юли. — Всё будет по-другому. Давай поищем твои сладкие местечки, а? — Он гладил практически обнажённое женское тело, на Юле к тому времени остались лишь трусы. — На сгибе локтя? — Он поцеловал тонкую кожу, внимательно наблюдая за реакцией, и продолжил исследования. — Ниже? Выше? — Легко поглаживал пальцами, скользил губами. — Шея сзади? — Горячее мужское дыхание опаляло, посылая мурашки по всему телу. — Ниже, между лопаток?..

Так Юра нашёл тайные уголки, эрогенные зоны Юли. Пальцы, словно руки пианиста, играли с Юлей, не давя, не заставляя, не настаивая, но неминуемо получая желаемое в ответ. Взгляд Юры вселял в Юлю странную, беспричинную уверенность, не прикрытую кружевом или лосьоном для тела с тонким ароматом.

Теперь, когда прошло время, Юля была уверена, что хороша для Юры всегда, в любой ситуации. Он беззастенчиво смаковал её тело в нежнейшем белье, в восхищении провожал только ей понятным взглядом, когда она появлялась на общем празднике в новом платье, безусловно, идущем ей — ведь выбирал Симон. Но точно так же он улыбался, подмигивал ей на субботнике, когда она расхаживала в старых, подогнутых под колено джинсах или шла по коридору в белом халате после изматывающего дежурства. С изысканным макияжем или без. В великолепии новогодних огней и в рабочих буднях — Юля знала, что всегда хороша для Юры.

Однажды она спросила:

— Ты видишь, что я красивая?

— К чему этот вопрос?

— Симон всегда говорит, что я красивая, а ты никогда.

— Какой я тебя вижу?

— Да, какой ты меня видишь?

— Ты невероятно умная женщина, целеустремленная, работоспособная. У тебя огромное доброе сердце, ты переживаешь, борешься за каждого из своих пациентов. Про них ты говоришь: «Мои». Ты очень романтичная, да-да, не спорь. Ты читаешь слезливые книжки, смотришь мелодрамы. Ты способна переживать и сопереживать. Ты любящая, отдающая, не всегда уверенная в себе женщина. И да, ты красивая. Это приятный бонус к остальным твоим достоинствам.

— Почему год? — спросила Юля в первый вечер.

— Думаю, за год мы перегорим, пупс.

— Может, правильней сказать: пока не перегорим?

— Слишком расплывчатая формулировка, ты любишь точность. Никогда не играешь словами. Поэтому год. Ты можешь передумать, я могу… но пока — год.

— Год, — согласилась Юля.

Прошло уже три. Три года. Три розы и ещё одна, с просьбой Юры о следующем годе. Она улыбнулась, дала согласие, словно он действительно нуждался в словесном подтверждении.

Через месяц уехал Симон. Юля осталась одна. Редкие встречи с любовником не восполняли ту пустоту, что образовалась в её жизни. Иногда встречи были частые, порой — нет. Они не давали главного, в чем нуждалась Юля с отъездом мужа, — ежедневных объятий, чувства нужности.

Она была не нужна Симону, если, несмотря на её слезы, он поехал преодолевать очередную ступеньку в своей жизни. И не нужна была Юре — ведь у него жена Ольга и некто — что не давало покоя Юле, — в кого он влюблён.

— Ты скажешь, кто эта женщина? — требовала она откровенности время от времени, понимая, что вовсе не нуждается в правде, что боится её, не хочет слышать, не желает узнавать.

— Это имеет значение, пупс? — как всегда с улыбкой отвечал Юра.

— Мне интересно, — настаивала Юля, точно зная, что он не ответит. Радуясь этому.

— Слышала про любопытную Варвару? У тебя хорошенький носик, не рискуй. — Юра традиционно отшучивался.

— Но… ты её сильно любишь? — продолжала давить Юля, просто, чтобы вызвать эмоции.

— Сильно, пупс. Сильней, чем мог представить, чем думал, что это возможно.

Он смотрел на Юлю спокойным, слегка высокомерным взглядом хирурга и говорил о ком угодно, но только не о ней, к ее тайной и стыдной радости.

— Почему ты не борешься за неё? — Юля наклонила голову, заглянула в спокойные глаза Юры. Разве, когда любят — не борются? Она боролась за свой брак, Симон боролся за неё…

— Она счастлива в браке, любит мужа, я не стану разрушать семью, — в сотый раз повторил Юра.

— Какие мы благородные, — отчего-то вспыхнула Юля.

— Да, мы такие, — Юра явно переводил разговор в горизонтальную плоскость, а Юле лишь казалось, что где-то под ложечкой колола ревность. Не было ни одной причины для ревности: она любила своего мужа, а влюблённость Юры — это его трудности.

Чаще всего Юле легко давались подобные расспросы, иногда же выдержка подводила, тогда она хлопала дверями, справедливо ожидая, что Юра придёт сам. Он и приходил, звонил, писал, уговаривал — тогда она возвращалась.

Порой в странных местах, не предназначенных для любви телесной: зажатая между синей стеной курилки и телом Юры, пока губы, целовали, кусали, а его руки быстро справились с бельём её и своим. В её кабинете, ночью, во время дежурства, тихо-тихо, чтобы никто не слышал. В ординаторской на этаже гинекологии, в его машине, в лесопарковой зоне, далеко от людских тропинок, там, куда доходят только отчаянные собачники.

Любое место, любое время, любой наряд, в любой ситуации — Юля всегда была желанна для Юры.

Юля допила вторую бутылку вина, посмотрела расфокусированным взглядом на телефон, отчетливо понимая, что час ночи — не лучшее время для звонка любовнику. И всё же набрала знакомый номер, в итоге единственное, на что её хватило — всхлип в ответ на полусонное «алло».

Юра спал в постели с женой, пусть и не любимой, но бесконечно им обожаемой. Теперь-то Юля это понимала. Ощущала нежность, с которой он смотрел на жену, говорил о ней… Она всегда уходила, отводила глаза, не могла видеть, слышать, понимать, что именно жена значит для Юры. «Ольга» в его устах звучало как музыка. От этого хотелось реветь, бить Юру со всей силы, до кровавых синяков. За всю ту ложь, в которой он жил. Юля молчала, живя в той же лжи.

— Что случилось? — Юрин голос прозвучал обеспокоенно, собранно и одновременно вкрадчиво, послышалось женское ворчание на заднем плане. Ольга выражала недовольство поздним звонком.

Юля всхлипнула — это было единственное, что она смогла из себя выдавить.

— Где вы? — предусмотрительно спросил Юра. Чертов гений конспирологии.

— Дома, — проныла Юля, надеясь, что Ольга не услышала.

— Скоро буду.

Вторую бутылку Юля благополучно допила, тут же попыталась открыть третью, не удалось, и все закончилась ранением штопором, медленно стекающей кровью, на которую Юля смотрела, оцепенев, сквозь пелену останавливающихся слез.

Звук домофона на воротах вывел из транса. Юля открыла.

Встала в дверях, как была, не переодеваясь: в застиранных трикотажных брюках, старой толстовке мужа, которую носила, не снимая, и, кажется, даже не стирала со времени его отъезда, надеясь сохранить запах. В шерстяных носках, заштопанных на пятках, растянутой, огромной футболке. С размазанной по лицу косметикой, кровью, продолжающей стекать по пальцам.

Юра быстро огляделся, сделал выводы, которыми делиться не спешил.

— Что случилось? — в его голосе не прозвучало ни капли упрёка, за то, что Юля вырвала его из семейного ложа среди ночи. И все это ради банальной пьяной истерики, с которой не смогла, вернее, не захотела справиться в одиночестве.

— Он уехал! Он уехал, я здесь живу… одна… всегда одна. Даже обнять некому, и я… а я… я скучаю по нему, люблю его, а он просто взял и уехал. И мне теперь придётся всё это бросить. Работу бросить! — Юля неопределенно обвела пространство рукой, дополнив и без того бессвязную речь красноречивой икотой.

Она осознавала: у неё самая обыкновенная пьяная истерика. Не понимала, что Юра делал в её семейном доме ночью. Почему с такой бережливостью отмывал ей лицо, разбирался с раной на руке. Вздохнув, раздел, посадил в тёплую воду, щедро насыпав соли для ванны. Сам уселся на край, и внимательно следил, чтобы Юля не уснула, не утонула, не пыталась больше открыть бутылку.

Он заварил свежий чай, и терпеливо гладил по голове, пока она бесконечно жаловалась на мужа, на своё треклятое одиночество, на то, что ей не хватает тепла ночами.

Под действием лишних промилле в крови, Юля заодно пожаловалась Юре на него самого, заявив, что ненавидит его обожание жены и ревнует до чёртиков к неизвестной женщине, в которую влюблён Юра. А он влюблён, и сильно! Это видно, очевидно, ощущается позвоночным столбом, когда он изредка, по настоянию Юли, говорит о той, другой: «она моложе меня» «довольно красивая, определенно не мой типаж, но…», «замужем и не собирается ничего менять»

Юра гладил Юлю по голове, как кошку или птицу, по плечам, позволил выговориться, выплакаться всласть, укутал в махровый халат и собственное тепло, а потом отнёс в постель, где, по требованию Юли, занялся с ней любовью. На всю оставшуюся ночь.

Всего через неделю после ночной истерики Юли, Юра сидел в столовой и, казалось бы, в мирной беседе, тихо сказал:

— Так больше продолжаться не может, Юля.

— Что? — Юля посмотрела на Юру, оглянулась: никого поблизости не было.

— Наша с тобой связь. Я устал.

— Устал? Никто не держит, — прошипела Юля. В ней теплился стыд за ночное представление и всё, что за ним последовало. Она признавалась в любви Юре, а следом Симону, вываливая на любовника подробности интимной жизни супругов, которые не для посторонних ушей…Боже, что она творила потом!

— Послушай меня, — одернул Юра, заставив посмотреть ему ровно в глаза. Он это умел — фиксировать взгляд, не давая оторваться. — Я не хочу больше разрываться между тобой и Ольгой, это невыносимо. Тебя это тоже убивает. Посмотри на себя, ты дёрганая стала, нервная, бледная. Пупс, послушай, давай всё бросим, разведёмся, будем вместе, не прячась, не стесняясь.

— Вот как? — опешила Юля.

— Да, так! Сколько можно? Наша с тобой история давно переходит границы добра и зла. Разводись. Симон не вернётся, ты не сможешь уехать с ним, не сможешь… ты это знаешь так же хорошо, как и я, поэтому тебя так ломает. Ты можешь бросить мужа, вытереть ноги об меня, ты перешагнешь через любого, начиная с себя, но свою работу, свое отделение ты не оставишь. Никогда. Симон чёртов говнюк, раз поставил тебя перед таким выбором, но мне это на руку. Разводись.

— Я люблю Симона, — на чистом упрямстве сказала Юля.

Что он несет? Разводись? Разводись?! Она не собиралась разводиться, Юля была намерена прожить всю жизнь с одним мужем — и это Симон Брахими, отец ее ребенка. Если понадобится, она уедет за мужем во Францию, устроится работать массажисткой или сиделкой, научится делать маникюр и маски для лица, чтобы устроиться в заштатный салон красоты. Все что угодно… что угодно. Даже оставит свою работу, своё отделение, своих пациентов…

— Я знаю, — спокойно ответил Юра. — Ты любишь Симона.

— У меня ребёнок, — напомнила Юля.

— Я в курсе, — ещё более спокойно парировал Юра, словно комментировал не интересную передачу по телевидению. — Разводись. Мы не сможем долго жить в таком режиме, как сейчас.

— Не беспокойся, больше я себе такого не позволю, — отчеканила она.

— Конечно, ты просто будешь молча захлебываться в алкоголе, слезах, собственных страхах, комплексах, и всем сразу станет проще. Тебе. Мне. Симону. Киму!

— Почему сейчас, почему ты заговорил об этом сейчас? — Юля прищурилась, нагнула голову, пригляделась к Юре.

Действительно странно, никогда прежде он не заговаривал о подобном. Между ними все предельно просто: у каждого своя семья, жизнь. У него — Ольга. У нее — Симон.

— Ольга хочет ребёнка.

— И? — Юля не смогла скрыть удивления.

Ольга хочет ребенка — это самое лучшее время, чтобы разговаривать с любовницей о потенциальном разводе? Иллюзий Юля не питала, в том, что в семье Юры наличествует половая жизнь не сомневалась, он тоже не мог считать, что Юля купается в розовых мечтах о верности любовника.

— У неё проблемы, решаемые, но серьёзные. Если она решится, пройдёт через ЭКО, то я не оставлю ни её, ни ребёнка. Ему не придется расти без отца.

— Совет вам да любовь, молодые! — прошипела Юля. — Ты себя вообще слышишь? Ты отказываешься бросить своего не зачатого ребенка, но желаешь, чтобы я своего лишила хорошего отца, а себя — любимого мужа? Ты в своем уме, Юра?! Иди нахрен!

Они развелись с Симоном. Так ожидаемо неожиданно. Он приехал, она оказалась не готова к его словам о переезде. Не смогла бросить всё. Работу, пациентов, дом.

— Ты не понимаешь, не понимаешь, — рыдала Юля. — Не понимаешь! Я не смогу иначе!

— Что именно я не понимаю, маленький? Всё готово к переезду, мы решили все бюрократические дела, утрясли формальности, ты французский начала учить. Дом я тебе неоднократно показывал, клянусь, тебе понравится. Мы заживем, наконец-то, нормально, как нормальная семья.

— А раньше мы были ненормальной семьей?

— Раньше мы были бедные, — развел руками Симон, и его было легко понять.

Так просто, как дважды два. Он достиг невероятно многого за какой-то год. Фантастически много на взгляд простого обывателя. Имел право гордиться результатом, упоминать прошлое в уничижительной форме. Симон Брахими всегда смотрел вперед, он не смог бы достигнуть всего, чего достиг, умей он оборачиваться.

— Я была счастливой с тобой. Учась, работая, экономя, любя тебя — я была счастливой, почему ты это перечеркиваешь? — Юля не знала, что сказать.

Неужели вся их жизнь не стоила ничего, только потому, что они были «бедные»?

— Не перечеркиваю, оставляю позади, как соперников. Нас ждёт следующий шаг, следующая ступенька, — в который раз повторил Симон.

Соперник, соперник, еще соперник за спиной, следующая ступенька, снова и снова, от пьедестала к пьедесталу. Бесконечно!

— Я не могу… — пролепетала Юля.

— Можешь.

— Не могу!

— Можешь, ты можешь, ты сильная, ты всё сможешь.

— Не-е-е-ет, н-е-е-е-ет, н-е-е-е-ет, — завыла Юля, как раненое животное.

Она не могла уехать. От нее живьем отрезали кусок кожи, а все что она могла — это смотреть на окровавленную плоть. Она даже объяснить не смогла, почему.

По-че-му.

Почему она не может уехать. Отчего не может уйти с работы, передать своих пациентов другому врачу. Рассказать, что Лена Симонова давно ждет операцию в Германии, и только личная договоренность Юлии Владимировны — гарантия этой операции. Поведать, что они только-только вышли на ремиссию Максимки — трехлетнего малыша, теперь ему требуется реабилитация, и Юле нужно довести его до полного выздоровления. А с Дианой — пройти путь до самого конца. Юля обещала родителям не выписывать ребенка — в регионе попросту нет детского хосписа, отсутствует паллиативное сопровождение, мало кто соглашался брать на себя и эту роль. Юля Владимировна Брахими брала.

Все это не похоже на спорт больших достижений. Здесь нет ступенек, хотя с лихвой хватает преодоления. Здесь шаг вперед может означать шаг в никуда, за черту, в неизвестность. Здесь проигрыш можно считать победой, если последний шаг — легкий.

Юля не могла оставить работу и не могла объяснить почему. Почему человек не может существовать, если одним рывком выдрать у него позвоночник. Почему он не может дышать без легких, а жить без крови.

— Юль, посмотри на меня, — Симон прищурился, во взгляде читался вопрос, вперемешку с готовым, понятным для него ответом.

— У меня есть мужчина! — выпалила она, нашла доступные слова.

Использовала давнюю боль собственного мужа против него самого. Точно в цель. Она не уедет. Он не останется.

Эвтаназия была запрещена законом, все существо Юли противилось против этого явления, но именно в тот момент их брак с Симоном умирал на ее руках, благодаря ее смертоносному уколу.

— У меня есть мужчина, — твердо повторила она.

— Черт! Юля! Ты понимаешь, что ты говоришь?!

Симон взмахнул рукой, скинул всё, что находилось на кухонном столе. Две кружки разбились вдребезги, отлетев в кафельный фартук, тот самый, который когда-то он укладывал сам. Осколки, как в замедленной съёмке, падали на столешницу, в раковину, на пол…

— У меня мужчина… другой, — тихо повторила Юля.

— Господи, маленький, я и подумать не мог. Мне говорили, предупреждали, что нельзя оставлять, такая красавица обязательно найдет кого-нибудь, непременно загуляет, но мой маленький ведь не такой! — Голос Симона звучал выше, циничней, злобней с каждой произнесенной фразой. — Она не такая. Честная! Чистая! Настоящая! Как давно? — Он четко проговорил последнюю фразу.

Юля молчала. Смелость, с которой она выпалила горькие слова, найдя в них понятное объяснение, пропала. Испарилась.

— Я спрашиваю, как давно? — повторил Симон.

— Четвертый год.

— Охуеть! — это был последний членораздельный звук, который услышала Юля.

Симон кричал, бил посуду, скидывал собственные кубки и награды на пол, с отчаянным грохотом лупил по стене за головой Юли. Казалось вот-вот, и он сорвется, ударит Юлю, размажет по той стене, где остались следы от его кулаков.

Бесконечный погром в доме, сердце, сознании. Раскаяние, желание валяться в ногах, уехать с мужем хоть во Францию, в благоустроенную жизнь, хоть в Сенегал. Забыть всё к чертям собачьим: пациентов, родителей, Юру — этот пусть катится к жене, с которой усиленно делает ребёнка.

— Прости меня, прости, прости, — скулила Юля, просила, умоляла. Тихо-тихо, себе под нос, обхватив голову руками — так оставалась надежда, что она не взорвется, не лопнет от напряжения, — пока Симон разрушал их дом.

— Всё Юля, всё… Маленький, послушай меня, просто послушай, внимательно… — Он дернул Юлю за волосы, поднимая её лицо к своему, удерживая взгляд. — Мы уедем и всё забудем.

— Ты не забудешь, — возразила Юля.

«Алжирская кровь»…

— Я преодолею это, смогу. Ты красивая, очень красивая. Конечно, мужики ходят вокруг строем и поодиночке. Не устояла, так бывает, такое бывает… Бывает, я понимаю.

— Не понимаешь.

— Понимаю. Мы уедем, будем рядом друг с другом, ты займешься домом, Кимом, его адаптацией, своей. Всегда будем рядом, на глазах друг у друга. Мы не вернёмся в эту страну ещё долго, возможно, никогда. Ты забудешь этого мужчину. Мы сможем, преодолеем, просто херова ступенька оказалось высокой, я не был готов, маленький, — Симон уже улыбался, уверенный в победе. — Но и с этим мы справимся, победим. Ты моя, маленький. Ты — моя. Моя красивая жена. Никто там не будет знать, что ты кувыркалась ещё с кем-то. Ты будешь дома, на моих глазах и мы забудем… Это просто, простое условие.

— Слишком много условий, Симон, — пробормотала Юля.

— Не слишком, ровно столько, чтобы мы справились. Я справился. Тебя трахал чужой мужик, Юлька. Мою жену имел какой-то мужик. Он меня поимел, но ради тебя и Кима я переживу это.

— Слишком большая ступенька.

— Не слишком. — Симон начал не на шутку заводиться. — Десять минут тебе на раздумья. Завтра ты увольняешься, не отходишь от меня ни на шаг, пока мы здесь. Мы уезжаем из этого ада навсегда и забываем все, что произошло. Десять минут, — повторил он.

— Нет. — Юле не понадобились десять минут. — Я не уволюсь, не стану не отходить от тебя ни на шаг, и я точно не буду забираться на ненужную мне ступеньку. Я не уеду с тобой, я люблю тебя Симон, сильно люблю, но я не хочу выбирать между тобой и своей жизнью. Но если ты ставишь вопрос так, то мой выбор — ступенька, где я сейчас.

— Здесь? С этим мужиком?

— Здесь. С моей семьёй, моим домом, моей работой, моими пациентами. И да, с этим мужиком, для которого я не просто красивая, но ещё и умная, с щедрым сердцем и романтичная!

— Качественно он тебе мозги засрал…

— Возможно. Но ещё мне мозги засрали с рождения. Я не могу всю жизнь прыгать со ступеньки на ступеньку, я нашла своё место в жизни — оно здесь.

— Я отберу дом.

— Валяй.

— Я могу отнять сына.

— Хуй тебе. Я дееспособная, работающая, без вредных привычек. Без моего позволения ты не сможешь даже взять Кима на каникулы, не то что отобрать.

— А ты выросла, маленький… — Симон посмотрел на Юлю с нескрываемой болью, отчего ее сердце, кажется, разлетелось на тысячи осколков, как две кружки — ее и Симона.

— Ты не должен был уезжать, Симон, не должен, я люблю тебя…

— Должен, Юля, должен.

Он тихо закрыл за собой дверь. Юля встала, убрала осколки — битому стеклу не место в доме, куда скоро приедет ребенок, приготовила курицу по-мексикански — нарезание маленькими, равными кусочками успокаивало лучше любой медитативной практики.

Брахими развелись. Дом остался Юле по доброй воле мужа, так же Симон взял на себя расходы по его содержанию, понимая, что с Юлиной зарплатой это будет непосильный груз, Киму же хорошо жилось в этом доме. Свежий воздух и новенький спортивный уголок — подарок папы, который временно жил в далекой Франции, а Ким, конечно же, будет приезжать к нему на каникулах — там есть самый настоящий Диснейленд!

По ночам Юля плакала в подушку, просыпалась с отекшим лицом, опухшими от слез глазами. Обвиняла себя, заодно — Юру, да и всё человечество за компанию, в собственной глупости. После признавалась себе, что именно она стала причиной их развода. Именно она изменила, нашла мужчину, живя счастливо с мужем, просыпаясь в его руках, от его щекотки, слыша на ночь «маленький», отдавая себя мужу, который не так и много просил взамен — лишь любовь. В момент серьезного выбора отказалась от него, предпочтя работу.

Как случилось, что любя мужа всем сердцем, она методично подвела существование к руинам семейной жизни — Юля не могла ответить, как не терзала себя ночами бестолковыми вопросами и еще более бесполезными ответами.

Утром же шла на работу весёлая, изображала доброжелательность и беспечность. Флиртовала с коллегами, всегда легко, ненавязчиво, чтобы любому было понятно — это просто флирт, не более.

Юля балансировала на грани спокойного существования, перестала улыбаться, механически выполняла работу по дому, занималась с Кимом, общалась с Симоном по телефону по поводу воспитания сына.

Она тщательно следила за собой, своим питанием, весом, до изнеможения тренировалась в спортзале. Делала всё возможное, чтобы к вечеру, наткнувшись на бутылку вина, не открыть её в попытках утопить свою неустроенность, неудачливость, глупость в хрустальных фужерах.

Сейчас она знала, что никто не приедет к ней в ночи, не станет откачивать её, пьяную, рыдающую, заниматься с ней любовью, пока она плачет по своему мужу.

Общий гул коллег перед конференцией проходил белым шумом на фоне собственных невеселых мыслей. Юля не сразу поняла, что уже стоит в кругу женщин-коллег, которые щебетали, хвастаясь новым маникюром. Новенькая медсестра делала его недорого и качественно. Юля тоже пользовалась её услугами, ногти у неё были короткие, рисунки всегда детские — так малыши отвлекались во время обхода.

— Как тебе живётся разведённой? — вдруг спросила Лена Захарченко. Гастроэнтеролог из поликлинического отделения.

— Отлично, — беззаботно улыбнулась Юля.

А что можно ответить на этот вопрос? Сказать, что плачешь каждую ночь из-за собственной глупости? Не можешь заснуть от пожирающего, бесконечного, невыносимого одиночества?

— Ещё бы, такая-то красотка! — Лена восхищенно вздохнула, глядя на блондинку перед ней. — Юлия Владимировна, тебя даже дурацкие машинки на ногтях не портят.

— Это Маккуин, — в шутку возмутилась Юля. Разве можно взрослому, самодостаточному человеку не узнать самого Маккуина!

— А-а-а-а, это всё решает, — легко засмеялась Лена.

Юля поговорила еще немного, поделилась выдуманными планами на выходные, понимая, что Кима заберет бабушка, а она просидит дома, снедаемая собственным отчаянием, а после тихо отошла в сторону, изобразив занятость. В длинном коридоре, который пролегал от актового зала к основному корпусу больницы, она почувствовала крепкие объятия.

— Развод? Ты развелась? — услышала она голос Юры. Впрочем, о том, что это он, она поняла по первому, едва уловимому движению воздуха.

— Тебе какое дело? — огрызнулась Юля. Они сделали свой выбор, тогда, сидя в многолюдной столовой.

— Есть мне дело.

— Ты, кажется, собрался делать ребёночка Оле? Не смею отвлекать!

Это было низко со стороны Юли. Проходиться по проблемам с репродуктивной функцией пары, подло кидать в лицо человеку то, что вероятней всего болит не один год. Юле легко далась беременность, роды, больше она не хотела детей, но если бы хотела, и не могла родить… Что бы она чувствовала тогда? Что?

Но ей не было дела до чужой боли. У нее была своя.

— Ты, кажется, собирался жить до самой старости с Симоном, — в тон ей ответил Юра, потом резко дёрнул её в какой-то технический проход. — Пупс, что ты делаешь, девочка? Зачем?

После слова «зачем», произнесенного хрипло, с надрывом, злой ответ Юли, готовый сорваться с языка, потонул во всепоглощающем поцелуе. Юле стало вдруг неважно, что именно она делает, зачем. Почему она плачет ночами, сухо улыбается днём, напивается до бессознания, сидя в тишине некогда семейной спальни.

Всё поглотило желание быть рядом с мужчиной. Не с каким-то мужчиной, не с Симоном, о котором она искренне горевала, а с Юрой. С ним, только с ним.

Неважно, как. Неважно когда. Неважно, в каком качестве.

— Почему сейчас? Почему ты не сказала, пупс?

— Какое это имеет значение? — так и не выровняв дыхание после поцелуя, прошептала Юля.

— Имеет… пупс, имеет… — Юля сжалась от увиденной боли в глазах напротив. — Ты развелась, мне тебя делить не только с мужем теперь…

— А тебе не всё равно? Не безразлично, с кем делить?

Юлю, как песчинку при урагане, бросало из стороны в сторону. От одной эмоции к противоположной. От злости к нежности. От холодности к похоти. Неизменным оставалось одно — бессознательное желание прижаться к мужчине рядом.

— У тебя жена, возлюбленная, по которой ты сходишь с ума, а я кто? Так… баба, которую ты время от времени трахаешь! Наверняка я не одна такая… правда, Юра? -

Вспыхнувшее злое отчаяние никак не вписывалась в желание утонуть в его объятьях, наплевав на все и вся. Бесконечная эмоциональная тряска, как на сломавшемся аттракционе — смертельно опасно.

— Юля… — Юра вздохнул, словно собрался прыгать в воду. — Я тебя люблю. Ты — та самая возлюбленная, та, что молода, красива, не в моем вкусе. Та, что счастлива в браке. Ты — моя возлюбленная. Неужели ты не поняла этого, Юль? За столько лет не поняла? Я не хотел разрушать твою семью, ты держалась за нее, боролась, я не смел топтать то, во что ты упрямо верила, без чего стала бы несчастна. И всё же мне это удалось.

— Что ты такое говоришь? — Юля попыталась отодвинуться от Юры.

Любит? Он любит? Её любит? А ей, что делать ей? Что ей делать с этой непонятной, ненужной любовью? Ей хватает своей — к Симону. Или… все же не хватает?

— Я тебя люблю, — повторил он. — Поздно, но я скажу: я тебя люблю! Не хочу тебя делить, физически не смогу. Все, чего я хотел, — быть с тобой. Открыто, не скрывая отношения, не таясь по углам как школьники. Жить с тобой, делить постель, быт, пожать детей или не рожать, неважно. Поздно.

— Почему поздно? — она услышала лишь «поздно».

— Ольга беременна.

Прозвучало как выстрел. Пробило болью, как от пули. Больно. Так больно. Слишком.

— Любишь меня?

— Люблю.

— Делить не хочешь?

— Не хочу.

— А придется делить! Как там говорится: «любовь долготерпит, милосердствует, не завидует…» Потерпишь! — Она ударила со всей силы в грудную клетку Юры, он не шелохнулся, не отпустил своих рук от ее плеч. — И милость проявишь, — ударила еще раз, и еще. — И завистью захлебнешься!

Удар, удар, удар! Безостановочно, в унисон собственному зашкаливающему сердцебиению. После такой же безостановочный, рваный, захлебывающийся в невыносимых эмоциях поцелуй.

Неважно, что желание близости смешивается с животным отчаянием. Неважно, что происходящее не имеет смысла. Неважно, что могут увидеть. Всё неважно.

И все-таки Юля нашла в себе силы оторваться от желанных до острой боли губ, рук, дыхания поцелуя. Вырваться из теплых, крепких, необходимых рук. Отошла на половину шага, чтобы проговорить, тяжело, сначала почти по слогам, а потом уверенней и выше с каждым словом:

— Знаешь, я пойду, Юра. Пойду. Иди к своей беременной жене, ты говорил, у неё проблемы. Будь с ней, ей ты нужней. Я справлюсь, обещаю, справлюсь. Не думай обо мне. Просто ещё одна хуева ступенька, а впереди — грёбанная лестница этих педерастических ступенек. Иди!

В ту неделю ей было плохо, как не было давно, даже после развода она не чувствовала настолько острого, убийственного одиночества. Юля почти отвыкла от поцелуев, объятий, старательно избегала тактильного контакта даже с родными, близкими людьми, чтобы не провоцировать собственную жажду объятий. Сейчас же оказалась вдруг в невероятном притяжении тел, ощутила болезненное, схожее с инстинктивным желание.

Все это смывало почти налаженное душевное равновесие в унитаз. Юле требовались объятья, как наркоману, перед которым покрутили пакетиком с белым порошком, доза.

Юра зашёл в ординаторскую в её отделении, когда все ушли домой, лишь Юля занималась рутиной работой, часто бестолковой, но все же необходимой, отнимающей массу времени. Прошел под молчаливым взглядом, устроился в кресле, будто делал это постоянно.

— Иди сюда, — прошептал Юра, сидя в кресле — большом, кожаном, мягком, опускаясь в которое, проваливаешься в негу — подарок спонсора.

— Зачем? — Юля посмотрела на нежданно ожидаемого гостя.

— Иди, иди, — повторил Юра, демонстративно похлопал по обивке.

Юля подошла. Не могла не подойти, даже если бы собрала остатки всех своих сил. Всю целеустремлённость, работоспособность, ум, так часто восхваляемый коллегами.

— Садись, — велел Юра, едва раздвинув колени.

Она села между его ног, облокотившись спиной ему на грудь, словно делилась усталостью, напряженностью. Пальцы её рук слегка тряслись, коленки дрожали, когда он обнял её и прижал к себе.

— Что ты делаешь? — тихо-тихо спросила она, будто на самом деле нуждалась в ответе.

— У нас пятиминутка обнимашек, — в унисон ей шепнул Юра.

— Что? Что? — засмеялась она.

— Пятиминутка обнимашек. Всем нужны объятия и кусочек шоколадки. — Юра быстрым движением достал из кармана шоколадку, протянул Юле. — Мы будем обниматься и есть шоколад.

— Я сражена.

— Я на это рассчитывал, хрустальная девочка.

Они сидели дольше пяти, десяти минут, возможно, дольше часа. Делились тишиной и дыханием. Не нужно было что-то говорить, в чём-то признаваться, озвучивать обоим известное. Проговаривать то, что оба понимали без слов и намеков.

Можно было просто сидеть здесь, именно на этой ступеньке, не рваться в никуда. Покачиваться в такт лёгкой музыке, которую включил Юра, слушать дыхание друг друга, почти проваливаясь в сон.

— Я люблю тебя, пупс…

— Я тоже, наверное…

— Знаю.