Глава 4. Хёд

Весной пахнет.

Холодно еще, и ветер пробирает до костей, но все равно так удивительно приятно выбраться на крыльцо, вдохнуть…

Мир вокруг. Его не увидеть, но он все равно здесь. Люди… слышно, как соседки переругиваются вдалеке, где-то колют дрова, веселые крики ребятни, собака залаяла…

Скоро Тьяден придет обедать.

Шельда вернется.

— Пообещай, что не сбежишь, — сказала Шельда уходя. — Пообещай. По крайней мере, пока Лес не придет за обещанной жертвой. И тогда я попрошу Орфоста сделать тебе костыль, ты сможешь выйти на улицу, если захочешь.

— Ты думаешь, я в состоянии сбежать от тебя? — удивился он.

Шельда хотела что-то ответить, но… долго колебалась.

— Сейчас еще нет, — сказала она. — Но кто знает, если к тебе начнет возвращаться сила…

— Если вернется сила, то твои костыли мне будут уже не нужны.

Она вздрагивает, слышно ее чуть судорожный вздох.

Той силы, которая была у него когда-то, хватит, чтобы самостоятельно восстановить ногу и зрение. Он сможет сделать сам то, что когда-то сделал Лес.

Вопрос в том, вернется ли сила.

— Пообещай, — потребовала она.

— И ты поверишь моему слову? А если я обману тебя?

— Лес не пустит тебя назад. Убьет.

Голос Шельды напряженно звенел льдом.

— Да? Значит, если я тебя обману, то Лес меня накажет? Я правильно понял, Шельда?

— Пообещай.

— Шельда, не лезь ко мне в голову, убери ментальные нити. Они прорастают. Если я нужен тебе, как послушная тварь, то почему ты не сделала этого раньше?

— Пообещай мне, и я сделаю так, что ты сможешь ходить.

— Нет, — сказал он. — Пока не понимаю твоих игр, я ничего не стану тебе обещать. Хочешь, попробуй убить меня. Но заставить — ты не заставишь.

Шельда ушла тогда.

А он сидит.

Костыль — неплохая идея, между прочим.

Дом в деревне, а значит, должен быть какой-то сарай. И там… грабли, например. Обмотать зубья тряпкой, будет опора под плечо, подмышку. Подрезать черенок, если слишком длинный… Если не найдет грабли, то лопату, косу… крепкую палку с опорой под руку, придумать что-нибудь. Все лучше, чем табуретка. Вряд ли Шельде это понравится, но он попробует, все равно.

Но главное — попытаться нащупать силу. Если первые проблески есть, то есть и надежда. Хёд чувствует ее, где-то рядом. Пока ничего не сделать самому, даже палец, поцарапанный день назад, никак не заживает… это так непривычно. Но видеть свет силы он может. Попытаться…

Шаги. Быстрые, едва не вприпрыжку. Тьяден?

— Хёд! — весело кричит Тьяден издалека. — Ты уже на крыльцо вышел!

— Да, — говорит он. — Воздухом подышать.

— Холодно ведь, ты так замерзнешь. Может быть, в дом пойдем?

Подбегает и, кажется, даже, руку собирается протянуть, помочь Хёду подняться, но наверняка не скажешь. Рядом стоит.

— Подожди, — говорит Хёд. — Посиди немного со мной. Расскажи, а ведь какой-то сарай рядом есть? Такой, чтобы грабли лежали, лопаты и что-то такое? Чем здесь раньше огород копали?

* * *

К вечеру Хёд научился ходить с помощью старой швабры, найденной Тьяденом в сарае. Швабра оказалась крепкой, не шаталась у основания и вес Хёда держала хорошо, правда была чуть коротковатой, но это не страшно, все лучше, чем табуретка.

Шельда не слишком обрадовалась такой идее, но возражать не стала.

Молчала. Только осторожно пыталась прощупать его, Хёд чувствовал прикосновения магии. И с этой магией он пока ничего сделать не мог… это заставляло напрячься.

К вечеру пришел Эван.

— Добрый вечер, Шельда, — сказал он.

— Эван, заходи. Как ты сегодня?

— Намного лучше, спасибо, — в его голосе благодарность и едва скрываемое недоверие. Слишком быстро? Человек с пробитым легким, который вчера едва держался на ногах, сегодня прекрасно себя чувствует.

Даже по звуку шагов отчетливо слышно, что это так. Шаги ровнее, увереннее. И осторожнее. Он понимает?

Интересно, насколько сильна магия Шельды?

— Я рада, — говорит она. — Как вы устроились?

Эван тяжело и шумно вздыхает.

— Отлично, — почти резко говорит он.

И все же, нервы у него на пределе, еще немного, и сорвется. Хёд слушает.

— Садись, я посмотрю, как у тебя, — говорит Шельда.

Эван снимает куртку, ремень, оружие отстегивает, слышно, как кладет на лавку. И даже рубашку снимает сам. Садится. Шельда… повязку разматывает? Кровью сегодня почти не пахнет.

— Воспаление уже меньше, — говорит она. — Я сейчас промою и еще компресс сделаю. Травки тебе заварю.

Шаг в сторону. Какое-то движение… Хёд слышит, и резкой выдох.

— Подожди, — говорит Эван. Он хватает Шельду за руку? И в ответ, Хёд видит, как сила вспыхивает в Шельде огнем, готовясь ударить в ответ. Но пока она ждет.

Хёд тоже, на всякий случай, кладет руку на швабру. Отсюда до стола для него будет примерно семь шагов, и еще тонкая занавеска, отделяющая угол с кроватью, Шельда задвинула вечером. Сейчас Эван не видит его. Два шага до занавески, и пять дальше, отодвинуть нужно рывком влево.

— А если без компрессов? — говорит Эван. — Без всей этой дури. Это ведь магия?

— Отпусти, — говорит Шельда.

Тихо. Только сосредоточенное сопение.

Потом он отпускает.

Шельда делает шаг назад.

— Прости, — говорит Эван. — Я… Это не мое дело.

— Не твое, — соглашается она, жестко и холодно, совсем не так, как можно ожидать от юной девушки. — Если бы я не сделала это, сегодня вечером ты был бы уже мертв. Если не рана, то твои люди добили бы тебя.

Он вздыхает.

— Да, я знаю. Я вовсе… Я хотел сказать — не стоит притворяться… Я благодарен тебе.

Тихо. Долго тихо, и даже магия Шельды успокаивается, становится едва различимой.

— Сядь, — говорит она. — Промыть все равно нужно.

В Йорлинге не любят живой магии. А ведьм, таких как Шельда, если, конечно, могут дотянутся, жгут на костре. Храмовые ловчие есть. В Йорлинге предпочитают магию другого рода, ту, что проще контролировать. Как тот же адамак. Вчера Хёд не обратил внимания на камешек, но сегодня — вот он, синий светлячок. У Эвана камень — центр, а на его людях — клеймо, он может причинить боль, может даже убить их, потянув за нити. Да, эти связи очень ограничены в своем действии, но для людей, не имеющих силы — неплохое решение.

Эван садится и дальше уже только хмуро молчит.

Шельда идет за водой, ставит миску на стол… слышно плеск…

— Прости, — тихо говорит Эван.

Сияние силы… Хёд почти видит, как Шельда кладет руку Эвану на спину, и как магия перетекает, расходится волнами, залечивая рану окончательно. Адамак отзывается тусклым светом.

— Возможно, тебе не стоило делать этого, — говорит Эван. — Камень чувствует тебя. А значит, о тебе уже, скорее всего, знают в Альтане.

Эван сам не свободен. Его точно так же держат на поводке, и этот поводок куда прочнее…

— Здесь уже Лес, — говорит Шельда. — А в Лесу свои законы.

— Ты одна из них, да?

Она долго молчит… только плеск воды… капли…

— Нет. Я сама по себе.

Хорошо. Раз уж мы сегодня начистоту…

Хёд берет швабру, поднимается на ноги. Слышит, как Эван дергается, уловив звук.

— Как скоро Лес придет за вами? — говорит Хёд, делает шаг к столу.

Еще шаг, и он отдергивает занавеску. Слышит, как Эван вскакивает, кажется даже, за оружие хватается.

Потом… хмыкает удивленно. Непонимающе. Усмехается.

Да, Хёд отлично понимает, какое дикое представляет собой зрелище — слепой и хромой мужик со шваброй подмышкой. Голос только… Эван среагировал на голос, правильно среагировал, как на опасность. Не вопрос, а приказ, от старых привычек никуда не деться.

— Кто ты такой?

— Хёд, — говорит он. — Меня здесь в лесу нашли, неподалеку, полумертвого. Шельда выходила. И я ничего не помню о своем прошлом.

— И давно ты… тут?

— С конца осени, — говорит Хёд.

— После Фесгарда? — уточняет Эван.

Хёд пожимает плечами.

Слышно, как Шельда отходит куда-то в сторону, слышно шорох.

— Я рубашку постирала и зашила, — говорит она. — Сейчас отдам.

— Спасибо, — говорит Эван. Чувствуется, как приглядывается настороженно. — Значит, ты слепой?

— Слепой, — соглашается Хёд. — И одноногий, к тому же.

Эван хмыкает.

— Мне говорили про тебя.

Так, без особого одобрения.

— Так что? — говорит Хёд. — Когда за вами придут?

— А тебе, слепой, есть до этого дело?

— Как знать, — говорит Хёд. — Плохая это идея, откупиться ненужными людьми. Крайне опасная, как для вас, по большому счету, так и для Леса.

— «Для вас»? — удивляется Эван. — А ты точно уверен, что не с нами?

— Твоя рубашка, — говорит Шельда, подходит, отдает Эвану. Тот одевается. — Почему же идея опасная? — говорит она.

— Лесу это не интересно, — говорит Хёд, — потому, что тварям нужна погоня и битва. Жрать привязанную добычу, которая не может сопротивляться, они, конечно, станут, но это плохо утоляет голод Леса. Не та кровь. Слишком быстро захочется еще. Это пустая возня. Разве что выпускать и устраивать травли в лесу. Развлечение…

На последних словах Шельда отчетливо вздрагивает, ее магия мерцает. Подобных развлечений она, конечно, не одобряет.

— По-твоему, лучше разорять деревни и убивать невинных людей? — говорит она.

— Конечно, лучше убивать виноватых, — Хёд ухмыляется. — Как думаешь, скоро у Йорлинга закончатся каторжники? Их будут возить сюда на кораблях, в кандалах, как скот. Потому, что вот так, — Хёд показывает на Эвана, — крайне нерационально. Магия дорога, трудоемка, и камешек… не напасешься на них. Это пробный заход. Потом аппетиты вырастут. Проще заковать в железо сотни, посадить на корабли и поставить надсмотрщиков. Торговля людьми — такое дело, стоит лишь начать. Прибыльное. Готов поспорить, это идея Вальдена. Ведь так?

— Хм, — говорит Эван, садится на лавку. — А интересно тут у вас, ребята…

Да пусть слушает, Хёду нечего скрывать. Если б Шельда хотела Хёдовой смерти, она бы давно убила. А люди… они не справятся. Для Эвана никакого интереса убивать нет, даже если узнает, у него свои заботы. Да, он может услышать лишнее, но, так же, случайно вмешавшись в разговор, Эван может сказать такое, чего никогда не ответит на прямой вопрос.

— Это предложила Хель, — говорит Шельда.

— Чушь, — говорит Хёд. — Я верю, что у Хель были веские причины согласиться на это. Вряд ли из человеколюбия… Причины были, но предложила не она. И я б остановил это, пока не поздно.

— Ты не сделаешь этого!

Хёд лишь смеется.

— Думаешь, я смогу? И как ты себе представляешь? Шельда, а ты разве не для этого разбудила меня? Чтобы вмешался? Я же три месяца валялся без сознания, и очнулся как раз в нужный момент. Что-то не верю в такие совпадения.

— Ты не понимаешь! После того, что творилось в Фесгарде, после всего этого ужаса… когда твари врывались в дома и разрывали… женщин, детей… — у Шельды отчаянно срывается голос. — Неужели, если есть шанс хоть немного избавить людей от такой резни, таких набегов, ты…

— Да, — говорит Хёд, — я кровожадная тварь. Так это была твоя идея, с выплатой дани людьми?

Сейчас он готов поверить во что угодно, даже в то, что кажется совсем нереальным.

— Нет…

— Я знаю, что герцог Уго Вальден действительно ездил в Лес на переговоры, — говорит Эван, ему явно интересно. — И нами занимались его люди. Он уверял, что Йорлингу и императору это выгодно. Откупиться малой кровью…

У Эвана свои сомнения на этот счет.

Очень хочется сесть, спина ноет и плечо, Хёд весь день с этой шваброй развлекался… но искать скамейку или стулья на ощупь сейчас не очень правильно. Придется немного постоять.

— У Вальдена хороший флот, — говорит он. — И Вальден промышляет разбоем за Зеленым Мысом и в Ишен-Кхаке. Огромный ресурс пленных и рабов, нужно только найти рынок сбыта. Но в империи рабство запрещено. А теперь он станет официальным торговцем скота и мяса для тварей. Те же невинные люди, Шельда, только чужие. Чужих детей тебе не жалко?

— Не детей, — говорит Шельда.

— Пока нет, — говорит Хёд. — Понимаешь… я не знаю, как правильно объяснить тебе… Но есть очень тонкая грань, переходя которую человек перестает быть человеком. И даже не важно, по какую сторону границы Леса он родился. Пока готов сражаться — ты жив, и тебя воспринимают как равного, как силу, с которой стоит считаться. Даже если ты слаб. Даже если ты привык убивать не задумываясь. Твоя воля делает тебя человеком. Это важно для обеих сторон. Когда лорды леса перестают видеть в людях людей, они сами превращаются в тварей, никакая мораль больше не сдерживает их. Только не надо говорить, что морали там никогда не было, ты просто не представляешь, каково это, когда ее реально нет. Лес и так скоро сожрет всех, кто живет в нем, а перестать сопротивляться зову крови — значит сдаться сразу. К чему сопротивляться, если мясо само идет к тебе, добровольно? А здесь… ты же видишь, что происходит в деревне? Лес уже начал прорастать в этих людей, и от этого никуда не деться. Они готовы откупиться, лишь бы их не тронули. Могу поспорить, что если Лес потребует от каждой матери отдать по ребенку, они будут рыдать тут всей деревней, но отдадут. Будут стоять, рыдать и смотреть, как твари рвут их детей. Потому, что уже не могут иначе, Лес уже в них, они не могут сопротивляться его воле. И Нораг был прав — лучше сражаться до последнего, а потом сдохнуть, даже если смерть будет мучительной. Но гораздо мучительнее жить вот так.

Шельда молчит.

Только рваные всполохи магии над ней выдают волнение.

— Две недели, — говорит Эван. — Нам велели валить лес для строительства. Потом, после нас уже, как сойдет снег, будут ставить пристань. Я не могу сказать точно, но думаю, что две недели у нас есть.

* * *

Пальчики у нее тонкие, осторожные… И тонкие ручки… впрочем, силы в этих ручках достаточно, не благородная девица, деревенская, привычная к работе.

— Ну, что же ты… ох, сейчас… да как же…

И кудахчет взволнованно, словно наседка, пытаясь Хёда поднять. Только он все равно слишком большой и тяжелый для нее.

Решил прогуляться утром, швабра скользнула по тонкому утреннему льду, и он упал. Второй раз уже упал. Но в первый раз успел быстро подняться сам, а во второй подскочила вот эта девочка. Швабру его подняла, и держит, не дает, просто не сообразила… Пытается подать то руку, то поставить плечо, только опираться на нее, такую тоненькую и хрупкую…

— Швабру дай, — требует Хёд. — Я сам.

Видимо, слишком жестко выходит, зло, потому что девчонка испуганно дергается, шмыгает носом, но швабру все же отдает.

Неправильно только ставит, словно он шваброй полы мыть собирается.

Хёд переворачивает, упирается и поднимается, наконец.

— Все нормально, — говорит он мягче, она же просто помочь хотела.

— Не ушибся? — голос у нее нежный и звонкий, словно колокольчик.

И пытается с него грязь отряхнуть. Пальчики ее чуть подрагивают. Вздыхает снова.

— Нет, все хорошо, — говорит он. — Не волнуйся.

Даже сейчас, когда и выпрямиться Хёд толком не может, девочка ему по плечо. От нее пахнет молоком и свежим хлебом, и немного дымом еще.

— Тебе же холодно так, — говорит она. — Ты же босой и в рубашке… как же? Как же Шельда тебя отпустила так?

Шельде нет дела до того. Хёд не стал ей ничего обещать, и она ему тоже ничего давать не стала. Он не просил у нее отдать сапоги… хотя должны быть, его же, куда они могли деться? Возможно, и одежда его должна быть, если не порвана слишком сильно. Где-то у Шельды. Хёд не просил, и она ничего не предлагала ему — это их такая молчаливая игра, кто упрямей. Но Шельда как раз отлично знает, что Хёд обойдется и так.

Холодно. По снегу, по льду… Да, пальцы на ногах от холода болят, но ничего особенного с ним не случится. Недавняя царапина исчезла без следа, и Шельду он чувствует даже отсюда. Не ее саму, конечно, но направление он уловить может. А значит, сила осталась… пусть капля, но пальцы себе не отморозит, магия не даст. Никаких соплей от простуды у него сроду не было.

— Шельда по делам ушла, и я тоже решил прогуляться, — говорит он. — Ничего страшного, я недалеко, не замерзну.

— Она не знает? Ой, да как же? Ты ведь далеко ушел! Она искать тебя будет? Во-он где дом ее, идти и идти! Зачем же ты так далеко? Ведь потеряешься, не вернешься. Заблудишься. Замерзнешь совсем.

Не будет Шельда искать. Она-то уж его точно может почувствовать, хоть с другого конца деревни, ее магия достаточно сильна. Шельда знает, где он.

Хёд невольно морщится.

— Не замерзну.

Девчонка скорбно вздыхает, с осуждением.

Дурак он? Хёд чувствует себя упрямым бестолковым мальчишкой в ее глазах. Да, он и правда справится сам, но об этом сложно догадаться, глядя со стороны.

Девчонка вдруг уверенно хватает его под локоть.

— А пойдем к нам! — говорит она. — Вот наш дом, совсем рядом! Я тебе сейчас теплых вещей найду, у нас остались… Пойдем.

И тащит его радостно, что он едва не падает.

— Подожди, тихо… не дергай так, — говорит он.

— Ой, прости… — она разом смущается, так искренне, что становится даже жаль.

— А от кого осталось-то? — спрашивает он.

Братья, наверняка, ушли, а она здесь. После Фесгарда, когда земли попали под протекторат, многие ушли отсюда, те, кого Лес не успел привязать слишком крепко.

— От братьев, — говорит она, — и от отца. Отец с Ригом еще летом воевать ушли, и не вернулись, а Ольвар и Коре осенью в Гарвен, и мать с собой забрали… а мы с дедом тут остались. Пойдем, я найду что-нибудь тебе.

Ушли, а девчонку с дедом бросили. Добрые люди.

— А почему ты не ушла?

— Дед старый, — говорит она, — ходить почти не может, тяжело ему. Куда ему идти? Ну, и я осталась с ним. Он же пропадет один, — говорит, и легонько тянет Хёда а руку. — Пойдем.

— Хорошо, — он сдается. — Ты иди вперед, а я за тобой. Как тебя зовут?

— Лиль, — говорит она. — А ты Хёд, я знаю.

Лиль. Что-то больно колет в груди, но Хёд… да нет, это просто имя. Ничего общего с той, другой Лиль у нее нет. Один вдох и один выдох, и можно справиться. Просто деревенская девчонка.

Она идет вперед, и он за ней. Тут и правда недалеко, она его, наверняка, из окна увидела. Или со двора. Как он ковыляет и падает.

«Вот сюда, осторожно… здесь скользко. Перешагни, осторожней…вот так» — пытается направлять его. И на крыльцо, по ступенькам Лиль все же подхватывает Хёда под руку, помогает забраться. Открывает дверь.

— Дед! — с порога кричит она. — Я к нам гостя привела! Хёд! Который у Шельды. Он уже ходит, представляешь! У нас ведь остались старые отцовские сапоги? Остались ведь? А то он босиком.

В доме тепло и немного душно, пирогами пахнет. Дверь низковата, Хёд даже бьется об нее лбом, но быстро пригибается, проходит. Ничего, Лиль, все нормально, не стоит волноваться. Она, конечно, тут же подскакивает, начинает охать.

— Добрый день, хозяин, — громко говорит Хёд.

— И тебе доброго дня. Что же ты босой?

Голос старческий, чуть дребезжащий. И без особой радости, справедливо полагает, небось, что не стоит девочке с улицы тащить в дом всякую дрянь.

— Так вышло, — говорит Хёд.

— Значит, сапоги тебе нужны?

Хёд фыркает, чуть с усмешкой.

— Если я скажу, что нет — ваша внучка мне не поверит.

— Хорошо, — голос старика становится чуть мягче. — Ты садись, чего стоять-то. Лилька! Покажи гостю куда присесть! Ему же стоять тяжело, а сам не найдет.