Глава 36. Рус

Она спит – у меня, в моем доме, в моей кровати, а я лежу рядом и слушаю как она дышит. И думаю – первый раз в моей постели. Почему так? Мы вроде же встречались - и я ни разу не привез ее к себе, ни разу не остался у нее на ночь, и мы никуда не ходили вместе... вообще никуда.

«Вот именно – вроде же…».

Поэтому и встречались на работе или у нее, да и то всего несколько раз. И сюда – сюда никогда.

И я считал, что так правильно. Что если не впускать человека в свое пространство - потом не будет пусто.

Умный. Был.

Она ушла осенью. И как-то разом, одним махом: уволилась и буквально через пару дней прислала сообщение, что все. Между нами - все. Просто сообщение - без звонка, без разговора.

Хотя я, честно, был уже готов. Потому что видел их… за неделю до увольнения. Просто стоял у окна в офисе и увидел: она выходила из подъезда, в серой куртке, сумка через плечо. А он ждал на ступеньках: высокий, молодой, модный какой-то весь – одет во что-то вроде балахона, кроссовки яркие, татуха по шее вверх, стрижка – выбритый затылок, а сверху хвост… Я даже хмыкнул, помнится. Она вышла, он подошел, что-то сказал, и она расхохоталась… и лицо такое стало… счастливое. А потом она потянулась и поцеловала...

Я отошел от окна. Вернулся к столу. И просто продолжил работу.

«А что было делать?».

Поэтому когда пришло сообщение - уже был готов: выбрала его? Ну ок, ее право.

Только стало - как-то... Черт, трудно описать. Хотя… это именно те слова и есть: мне стало «как-то», просто «как-то». Жил, работал, принимал решения, подписывал договоры, строил объекты. Все шло как и раньше.

Но - «как-то».

Я не звонил, не писал, не задавал вопросов. Зачем? Она все решила и поставила точку. Если бы она хотела – она бы… сама… Ведь люди, которые хотят объяснить - объясняют. Она не объяснила.

Значит - незачем.

Я принял, жил дальше. Только так и не завел себе больше никого. Как будто просто не встретил. И не понимал тогда почему.

Сейчас понимаю.

А через два года – ее имя на экране телефона. И сердце… сердце бумкнуло. Я еще подумал – что за херня? Мне сорок один год, я взрослый мужик, а оно бумкает как в семнадцать.

Взял трубку, назначил встречу, положил трубку. А оно – оно опять бумкает. Я даже рассмеялся, помню, в голос: «ты что Велехов, вспомнил старшие классы школы? Когда Ленка Чудинова тебе портфелем по голове стучала, а ты радовался как идиот…».

А на следующий день она пришла, начала что-то про сделку, про «отработаю», а я сидел и думал: что-то случилось. Вот сразу же понял: держится прямо, говорит правильно, но глаза - другие. Как будто у нее что-то сломалось внутри.

И, конечно, согласился. Хотелось понять – что случилось. Хотелось… помочь?

Вру. Хотел ее. Просто она пришла. И все.

«Если она будет рядом – все будет как тогда…».

Ага… Щас.

Ничего не было «как тогда». Ни пока она была здесь, в этом доме, ни когда мы поехали в отель. Я же знал что будет одна кровать. Знал и представлял… как это будет. А она – она тихо легла на край кровати: закрытая и какая-то хрупкая, маленькая.

Я лежал рядом и думал - раньше она была другой. Горячей. Смеялась легко, говорила быстро, спорила - до последнего, до победы. Я скучал по этому. Именно по этому - по тому как она спорит и смеется. Но она изменилась.

«Как птица, которая налетела на стекло: живая, но что-то внутри сломалось».

Ночью я проснулся - ее не было рядом. Повернул голову – вижу: ушла на кушетку, лежит там - свернулась в комочек, ноги подтянуты, без одеяла, холодно.

Я встал, подошел, взял на руки - она легкая, удивительно легкая - отнес на кровать. Накрыл.

Она спросила - зачем ты согласился? Зачем все это?

Я стоял в темноте.

- Думал будет весело, - сказал я.

- И?

- Скучно.

«Ляпнул, блять».

Ведь было не скучно, а… просто… по-другому. Потому что она не та. Та моя Маруся которую я помнил - веселая, острая, горячая - куда-то делась. Осталась другая. Маленькая и несчастная. И я не знал, что делать с этой другой. Как ее расшевелить? Как сделать так, чтобы ей стало как раньше – легко и весело. Как убрать эту тяжесть? Из нее. Из себя.

Ушел из номера. Ходил по коридору. Курил во дворе - давно не курил, а тут закурил. Думал - и правда, зачем я согласился?

«Это была плохая идея, потому что ей плохо рядом со мной».

С этой мыслью и жил весь следующий день, вечер. С этой мыслью и сидел ночью на кухне, лакируя ее стаканом виски. И тут она пришла – глаза опущены, плечи тоже. И во мне что-то треснуло – полезла злость, ревность, все то, что я носил в себе эти два года. Вопрос вырвался сам: «почему ушла». А ответ… ответ оказался неожиданным «ты не держал».

«То есть она хотела, чтобы я ее удержал?».

Встал, подошел, взял за подбородок, заглянул в эти серые глазищи. И провалился туда, как раньше. И не удержался – губы сами потянулись - медленно, осторожно - потому что два года не целовал ее и забыл, как это... а прикоснулся и вспомнил сразу.

Она ответила. И все что было потом - на столе, на барном стуле - это был не план и не месть. Это было - просто она. Наконец она. После двух лет.

Хорошо было. Лучше, чем помнил.

Но вот только когда все закончилось я вдруг понял – это все лишнее, ненужное. Не мне – ей. Посмотрел на нее и понял как-то сразу, что она не со мной, что она – не вся со мной. И подумал – ну да, девочка просто мстит своему Алексею. Всей этой ситуацией мстит и сексом со мной мстит. Ну что же, так значит так.

И я сказал - поздравляю, ты свою часть сделки выполнила.

Больно сказал. Знаю. Скинул на нее свою боль – мудак. Но тогда – тогда подумал, что так и надо, что так правильно. Все правильно сделал.

«Мудак».

Но потом был этот благотворительный вечер и этот Алексей. И я вдруг понял – нет, дело не в том, что я – орудие мести, которое она использует чтобы вернуть его. Дело в том, что он – конченный, а я и правда могу помочь. Мне тогда захотелось взять и раздавить его прямо тут, как клопа, как таракана. И кажется, он это понял, свалил… но потом вернулся и вывалил это все.

«Беременна».

Меня как током прошибло. Хотелось уже не просто раздавить его, а уничтожить – полностью, окончательно, бесповоротно, чтобы не мокрое место, а пустое… пустое место… как будто его и не было никогда. А ее – ее схватить в охапку и закрыть собой от всего этого гребанного мира, где живут и прекрасно себя чувствуют вот такие вот Алексеи. А она – она, конечно, тут же выпустила колючки. Но я подумал – это нормально, это Маруся, она по-другому не умеет.

А потом… потом я увидел этот ебучий букет и эту ебучую карточку!

«Она к нему решила вернуться? К этому уроду?!».

Удивительно, но я тогда не подумал «она опять уходит к нему», я подумал «как это вообще возможно?!».

Он – хуже таракана, он – пустое место, а она дает ему шанс? И когда она пришла и что-то лепетала про «отца ребенка», про то что «он имеет право», про то что «мама сказала» - я смотрел на нее и думал: и вот с этой женщиной я хотел… эту женщину я решил рядом…Думал: неужели она такая? Ведь все что она сейчас тут несет – это просто оправдание. Хотя нет – не просто. Это - оправдание мудачества, которому оправдания не может быть в принципе. И если она способна оправдать такое – то что тогда еще от нее ждать?...

А потом позвонил Василий.

- Авария. Ее такси. Я видел. Она без сознания.

- В какую больницу везут?

- В городскую.

- Нет. Вези к Семенычу. Я звоню ему.

Семенычу я позвонил пока шел к машине. Он взял трубку после первого гудка.

- Беременная, - сказал я. - Небольшой срок. Авария. Едут к тебе.

- Понял, - сказал он. – Приму сам.

Все что было - умные мысли, страхи, анализ, разбор полетов - исчезло. Осталось одно. Она.

Ехал и думал только - пусть будет хорошо. Пусть оба будут хорошо. Оба - я понял это тогда в машине. Что думаю про обоих. Что мне не все равно. Совсем не все равно.

Семеныч вышел когда я приехал.

- Как она.

- Смотрим.

Я кивнул и сел на стул – прямо там, в коридоре.

Ходил. Садился. Ходил снова. Семеныч вышел через двадцать минут.

- Все хорошо. Оба.

Я выдохнул. Впервые за весь вечер - по-настоящему выдохнул. Потом пошел к ней в палату – когда уже можно было. Просто сидел и смотрел. Даже не думал ни о чем особенно. Кроме одного – «они в порядке».

Когда ее выписали – сказал везти ко мне. Но когда она приехала – внутри все сжалось. Подумал - зачем, зачем я это сделал? Зачем мне все это? Чтобы она отлежалась, а потом опять рассказала про то что «он – отец».И решил: все, хватит. Ни ей, ни мне не будет легче, если я опять влезу. Я не могу ей ничем помочь, если она сама не хочет. Это ее жизнь – пусть живет так как знает. Пару дней побудет тут – не надо ей одной после больницы – а потом я ее отпущу. Совсем. Окончательно.Два года назад я стоял у окна и смотрел как она уходит с другим - и промолчал. И сейчас – надо промолчать.

«Оказалось, что я – идиот».

Она очень доходчиво и очень честно – впервые за всю нашу историю – показала мне какой я идиот. Точно, четко, по пунктам – «ты, Велехов, тупая скотина, которая ничего не понимает в женщинах и в отношениях!».

Не такими словами, конечно, но смысл был именно такой. И я психанул, ушел, но потом – пять шагов до лифта, семь этажей вниз – я понял, что она права. Что это не только она – дура. Нет, она вообще не дура. Что это я – дурак.

Нажал кнопку лифта – семь этажей вверх – и пока поднимался думал: я проебал – почти совсем – лучшее что было в моей жизни, потому что нихрена, вот вообще ни хрена не понимал.

«Не понимал и не умел».

Сорок один год, бизнес, бабки, репутация – а про женщин и отношения остался где-то в пятом классе. Или даже в детском саду.

«Блестящее открытие – поздравляю!».

И я вернулся и наконец-то открыл рот, и наконец-то сказал – человеческим языком, человеческими словами – все что думал тогда и сейчас. Криво, коряво, как придурок – но сказал. А она – она поняла. Вот даже мое тупое мычание про «мне никто не нужен» поняла.

«Девочка моя. Прекрасная, умная, сильная, чудесная, нежная. Моя».

- Вот так и надо ей сказать, - шепчу сам себе. – Надо так научиться. Это не мой язык - слова, объяснения, все вслух. Но для нее - выучу. И буду говорить. Медленно, с паузами, неловко. Но буду.

Поворачиваю голову.Она спит – спокойно дышит, даже как будто чуть улыбается во сне.

Аккуратно протягиваю руку, убираю со щеки волосы, потом поворачиваюсь на бок, закрываю глаза.

«Я сделаю все чтобы ты была счастлива».

Чтобы мы все были счастливы.