47. Раввен

— Не хочу, — и беззвучный стон вырвался из груди, разомкнув мои онемевшие губы. — И не могу не забыть, — я вдруг заметила, как холоден от воды воздух. Кончик носа немедленно замёрз, и почти посинели пальцы.

— Ты белая вся, — Мэрин беспокойно усадила меня на старую скамью у дорожки. Кто-то забыл тут свой плед. Очень кстати. Я почти не очень брезглива. Впрочем, плед был в маленьких медвежатах и мячиках. Скорее всего, детский. Раздумывала ещё пару секунд, а потом укрыла себя и Мэрин, подогнув краешек так, чтобы было тепло и мягко. — Господи, Карри, а знаешь, какой Роб иногда придурок? — сказала неожиданно.

— Что? — спросила растерянным шёпотом, — При чём тут Роб? — а лицо Мэрин скривилось болезненной гримасой.

— Вот и я иногда думаю, при чём тут Роб… — сказала задумчиво и слишком тихо. — Я вообще не понимаю иногда, как меня угораздило не то что замуж за него выйти, вообще с ним связаться?

— Что? — повторила, отказываясь верить в то, что слышу. Роб и Мэрин были чем-то незыблемым для меня, надёжнейшим, вечным! — Не могу поверить. Всегда думала, что у вас…

— Все так думают, — она забралась на лавку с ногами опять и прижалась к моему боку теснее. Ни за что не скажешь, что, между прочим, настоящая Сневерг. — Мы разные настолько, что иногда это и представить нельзя. Он… он, прости меня Господи, как бы то ни было, я всё равно люблю этого человека! Мы так давно вместе, что общих тем для разговоров давно не осталось. Дрэк! Да я думала, с годами их становится только больше, а оказалось, мы их все давно уже обсудили! Ты представляешь?

Честно помотала головой. Я не представляла. Хотя бы потому, что у меня не было хоть сколько-нибудь сопоставимого опыта. И, может, в подобном контексте, ну его, этот опыт? Если даже самые надёжные ориентиры в жизни не так уж и незыблемы, как казались?

Неспешно темнело. Над скамейкой отчаянно надрывался, выписывая невыносимо запутанную трель, соловей — иронично метил красивой мелодией пространство над нами.

— А эта его патологическая ревность. К кому? Да я кроме него других мужиков давно и не вижу. Кругом одни уроды и недоумки, а с ним давно никто не сравнится, — и я усмехнулась. Робин был далеко не красавцем. Мрачен, слегка набычен и страшно угрюм с чужими, и всегда невероятно обаятелен с нами, — Периметр с башенками вокруг себя ожидаю. Был бы военным, я бы сдохла! — сестра ругнулась в сердцах. Неприятно кольнуло в грудь. Мэрин, бросила на меня жгучий взгляд и поспешила продолжить: — К тому же, ты знаешь это прекрасно, он откровенный мужлан. А тут я со своими ножами и блюдцами: «Робин, это едят вилкой», — передразнила сама себя, очень забавно, кстати, — Или: «Робин, если ты будешь работать с этим перцем, у вас ничего не получится, и вы пролетите оба!» Ну это же очевидно, что тот придурок его кинуть хочет! А он только смотрит с вымученной улыбкой и соглашается так: «Конечно, я тоже очень тебя люблю», и опять делает всё по-своему. Да я выть готова от его упёртой глупости! А эти грабли?!

— Какие грабли? — старательно не улыбалась. Выступление было настолько показательным, что прервать его было бы откровенно преступным.

— Обычные! Все грабли— наши! Чужой же опыт нас не впечатляет, непременно нужно получить собственный! И обязательно схлопотать по причинному месту, да так чтоб больнее, — моя прекрасная сестра, кажется, вошла в раж, по-настоящему, сама того не ожидая, распаляясь. — Так, видимо, доходит лучше. А Мэрин должна всё равно своим героем восхищаться! Как? Как объяснить на пальцах очевидное?

Меня хватило на кислую улыбку, и было почти смешно и очень грустно. На той стороне дорожки моргнул и тускло зажёгся фонарь.

— Тебе очевидное.

— Вот именно! А потом ведь даже не скажешь: «Ага! Я же говорила!» Ненавижу оказываться правой! — она была так искренне расстроена и была так похожа теперь на обиженного, растрёпанного воробья и уж точно совсем не на старшую из двух оставшихся в живых Сневерг. Почему я постоянно вспоминаю об этом? — А я всегда, ты понимаешь? Всегда права! Это невыносимо, — Обхватила колени руками и замолчала.

— Тогда, считай, что в том, что вы вместе, ты тоже, несомненно, права.

Мэрин знала, что делает. В конце концов, именно она из нас двоих видела, как течёт энергия. Я же это только представляла. И именно она мою энергию сейчас лечила, хоть и таким неожиданным способом.

— Вот! Единственное, что меня успокаивает!

Я усмехнулась ей. Стало совсем темно, и она вряд ли могла бы теперь это увидеть.

— Спасибо тебе, — коснулась её маленькой, тёплой ладошки, — точно зная, что успокоило сестру сейчас моё, притихшее наконец сердце.

— И все равно люблю его, — тихонько пробормотала Мэрин и как-то подвешено замолчала

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Но…

— Нет никаких «но», Карри, — сказала она вдруг строго, совсем без какого-то логичного перехода — Ты или знаешь, всей собой, всем своим организмом, включая космические и биологические его части, что твой мужчина — действительно он, или проваливаешь с дороги.

— А если я не считаю дорогу своей? — спросила осторожно и очень тихо. И соловей над скамейкой неожиданно замолчал.

— Пожалуйста, будь честна не только с собой, но и с мирозданием, оно шуток не любит — сестра близко посмотрела на меня в холодной темноте почти как Магдалена, так, что сделалось невыносимо страшно. И вдруг улыбнулась, — Даже не знаю, что из этого важнее.

В это оглушающее мгновение мне было по-настоящему жутко.

И дышать нечем. Совсем.

Не для меня. Он герцог Дакейти…

— Он прежде всего мужик, — промямлила вдруг сонно Мэрин.

— Читаешь мысли? — я почти отшатнулась.

— Разговариваешь вслух. Идём домой, а? Холодно, и я устала. Да и тебе ещё рано выходить так надолго.

А вот соловей совсем не был с Мэрин согласен. Разошёлся вдруг ярким переливом.

Да и мне идти домой было невыносимо. Зачем? Чтобы остаться с этим одной? Чтобы каждый раз, только прикрыв глаза видеть, как сжимает мои запястья над головой и задыхаться, мучительно скручиваясь и отчаянно желая. Слышать дыхание даже во сне и просыпаться болезненно разочарованной оттого, что реальность пуста и равнодушна? Оттого, что нет рядом того, с кем было так спокойно молчать, кто слышит и чувствует тебя лучше тебя самой — пугающе, телепатично. Кто может отодвинуть, загородить спиной весь этот дурацкий и слишком часто пугающий мир, с которым за этой спиной совсем не надо бороться. Кто может принести в сердце свет и… сделать невыразимо больно…

Горло сжимала память. Терзая, мучила пальцы и губы она же. Убивала. Потому что я знала, какими горячими были бы под моей ладонью огромные плечи, как осторожно колючий подбородок коснулся бы моей щеки и как я бы шёпотом от этого застонала. Как губы жарко провели бы разжигающий след дальше, решительней, ярче…

Выть хотелось. В голос. Не буду.

— Я хочу съездить к дедушке, — сказала вдруг вместо этого.

Мэрин взглянула как на умалишённую:

— Мы, вроде, только от него.

— Вот именно. И так ничего и не узнали.

— Не надо было брать с собой Роба… — сестра опять уткнулась головой в колени. — И вообще, не стоило ездить. Знала же, что это наше проклятье.

— Неужели, кроме нас действительно никого не осталось? — вырвалось у меня вдруг.

— Выходит, что так.

Проглотила тугой спазм в горле. И Мэрин рвано вдохнула.

— Надеюсь, они умерли быстро.