Глава 9

— Отвернись, — говорю Ловлассу.

Но он лишь вскидывает бровь, и тут же хмурится, от натянувшегося шрама.

— Не знаю, какие правила у вас, — продолжаю. — Но я хочу, чтобы ты отвернулся.

Ловласс пожимает плечами и отворачивается. Смотрю на него и вздыхаю. Придется надевать это ужасное свиное платье.

В бытность подругой-отшельницей я не задумывалась об одежде. Тогда важнее было, чтобы не сжимало в плечах и не цеплялось за кусты, а еще чтобы бегать было удобно. Наши платья были одинаковыми и стремными, но даже в половину не такими стремными, как то, что на мне сейчас. Тогда я даже не знала, считаюсь ли красивой. Обычной. Да я даже в зеркала не смотрелась — не было у нас в общине зеркал. Но сейчас — с этим уродливым платьем на руках — мне становится стыдно. За себя. За то, как неловко я в нём себя чувствую. Как глубо.

Кружева повсюду — будто кто-то обвязал меня белым мхом. Кружева царапают кожу. Вырез откровенный, слишком откровенный, но в то же время он больше похож не на вырез, а на прорезь в мешке. Да, признаться, надень я мешок — я бы выглядела привлекательнее. Силуэта у моего свиного платья нет, блестки… Блестки везде. От этого сверкания начинает болеть голова, будто в глаза засыпали песок.

— Ну как? — спрашиваю неуверенно, держа руки по швам. Хочется провалиться сквозь пол.

Что я надеюсь услышать? Что я красива даже так? Что фасон удачный?

— Дешевка, — просто отвечает Ловласс.

И у меня замирает в груди.

— Дешевка?.. — эхом повторяю я, чувствуя, как во мне оседает последняя надежда.

Всё даже хуже, чем я думала. Гораздо. Ловласс мог бы смягчить — сказать, что бывает и хуже, что мне идет цвет, но он честен. И его честность — обжигает, как яркое пламя.

Я мрачно киваю и валюсь на кровать. Просто падаю, раздавленная тяжелой розовой блестящей тканью и собственным стыдом. Мне не хочется никуда идти, хочу только запереться в шкафу и скрыться от всего мира. Эта розовая безвкусная выскочка — это не я, это дурная маска. Представляю, как люди будут смотреть, как кто-то захихикает за спиной — и всё внутри сжимается в плотный узел. Да я сама бы над собой так рассмеялась.

— Ты не привезла своих вещей? — удивляется Ловласс.

Я поворачиваюсь к нему, поджав ноги. Одеяло уже сбилось, и я зябко кутаюсь в него, словно это хоть как-то спасёт. Да лучше бы я поверх платья одеяло нацепило — это бы хоть немного спасло ситуацию.

— У меня не было своих вещей, — отвечаю. — А платье подруги-отшельницы сожгла твоя мать. Видимо, решила, что оно немодное. Зато это, — поднимаю руку, демонстрируя уродливые кружева. — Зато это модное, да?

Ловласс приподнимает бровь. Пауза повисает в воздухе, как испорченная нота. Я молчу, потому что иначе расплачусь. Только внутри всё гремит и вибрирует — от обиды, от усталости, от желания быть настоящей, быть самой собой, быть той, кто я есть на самом деле.

— Я выгляжу как кукла, — бормочу. — Самая уродливая кукла, которую никто никогда и не подумает купить.

Ловласс внимательно смотрит на меня, чуть наклоняет голову, как будто разглядывает. Я отвожу глаза. Лучше не видеть, что он думает. Итак все ясно. Ловласс выдыхает и опускается на постель рядом со мной. Близкий и родной.

— Что вы за подруги-отшельницы? — спрашивает он, усмехаясь. — Откуда тебя притащил Риз?

Мы так и продолжим играть в эту нелепую игру?

—  Если Риз — это он, а не ты, — подмечаю язвительно.

— До сих пор мне не веришь?

Пожимаю плечами. Подруги-отшельницы учили не доверять мужчинам, никогда и никаким.

— Мы жили на острове, — отвечаю я, —  нас с подругами прятали от мужчин.

— Прятали? — Ловласс вскидывает бровь. — Это шутка такая? Зачем?

Так-так, а здесь не только у меня проблемы с доверием.

— По разным причинам, — откликаюсь я. — Некоторых из нас, например, прокляли.

— Да-да, помню. После первой брачной ночи — счастливчик умирает.

— Не хочешь, не верь.

Ловласс смотрит мне прямо в глаза, внимательно и лукаво. Глаза искрятся. Сглатываю. Чего он хочет?

— Получается, ты не видела ничего кроме своего острова? — спрашивает он.

— Еще этот замок видела.

Ловласс обходит меня, довольный.

— Надо исправить, — говорит он. — Мы улетаем.

— Уле…

Ловласс выглядывает в окно, смотрит, чтобы никого не было, и, вернувшись в комнату, начинает раздеваться. Сначала снимает ботинки, потом принимается за рубашку.

— Просто прыгай, я поймаю, — говорит он. — Только не тяни.

— Это еще что такое? — спешу отвернуться. — Куда мне…

Договорить не успеваю. От Ловласса остается гора одежды, а сам он… Открытое окно. Сглатываю и медленно подхожу, боясь и не зная, чего ожидать. Под окнами у меня летает дракон. Большой и черный. Глаза яркие-яркие, как драгоценные камни. У меня дух захватывает от одного только его вида. Прыгать? Поймает? Осматриваю комнату, на всякий случай хватаю оставленные вещи Ловласа, закрываю глаза и прыгаю в окно.

Сердце прилипает к ребрам, открываю рот, но кричать не могу. Резкий рывок. Когтистая лапа подхватывает меня, и мы начинаем подъем. Я сделала это. Я — девчонка из общины, не видящая ничего в этом мире, теперь летит по самой Орпеславии, в лапах гигантского черного дракона. Поднимаемся все выше. К облакам. В прошлый раз, на спине Георга я открыла глаза только в конце пути, но сейчас — смотрю в оба. Целый мир — как на ладони. Мой мир. Мир, частью которого стала я — маленькая проклятая девочка, лишенная детства.

Опускаемся на землю на поляне у реки. Я стою, тяжело дыша, а потом вдруг начинаю смеяться. Весело и свободно. Надо было давно выбраться из замка. Сейчас, оглядываясь, понимаю, как просто отсюда исчезнуть. Вот так улетим — и никто не заметит. Надо дружить с этим Ловлассом, и неважно Георг он на самом деле или Риз, главное, он вывел меня на свободу. Смотрю на водную гладь, чистую и такую живую. Кто-то медленно выдергивает одежду из моих рук. Вздрагиваю и оборачиваюсь на Ловласса. И тут же отворачиваюсь обратно. Мне хватило и прошлых раз. После всего, что я видела подруги прозвали бы меня развратницей. Они бы вырезали из картона медаль «Развратница номер один» и я бы с позором драила сортиры до конца моей жизни. Хорошо, что я теперь не в общине.

— А свекровь не будет ругаться? — спрашиваю я, подозрительно быстро моргая, словно могу выморгать из памяти образ обнаженного Ловласса.

— Будет.

— И что мне ей сказать?

— Потеряла парик, испугалась ее праведного гнева и спряталась. Можешь поворачиваться.

Ловласс снова надел на себя все, что мог. Но не застегнулся. Стоит в накинутой рубашке, открывая мышцы и большой шрам прямо на месте сердца. Страшный шрам, с таким не живут. Протягиваю ладонь, касаясь. Горячая кожа обжигает. Где же он получил этот шрам? Как же так вышло, что два брата-близнеца жили такой разной жизнью?

— Мне говорили, что шрамы заводят женщин, — Ловласс наклоняется и щекочет шепотом ухо. — Даже тех, кто прятался в общине старых дев.

Быстро убираю руку. Забылась. Стою вся красная и не знаю, куда бы деться, чтобы прямо на месте не сгореть со стыда. Ох уж эти драконы с их раскрепощенностью.

— Откуда этот шрам? — спрашиваю я.

— Помнишь, я говорил тебе про проклятье?

— Помню, — поднимаю взгляд, встречаясь с яркими бирюзовыми глазами, и на этот раз я готова поверить.

Но Ловласс только усмехается и резко хватает меня на руки.

— Ты что творишь? Отпусти! Пусти!

Хватает, и наплевав на собственные штанины, заходит в воду, неся меня на руках. Оглядываюсь, будто в кустах могут прятаться подруги-отшельницы.

— Куда мы идем? — спрашиваю. — Куда?

— Я не был здесь семь лет, представляешь?

Семь лет — это целая детская жизнь. Семь лет — это бесконечно много. Особенно для девочки с краденным детством. Переходим реку, и Ловласс бережно ставит меня на ноги, обходит сзади. Его теплые ладони оказываются на моих глазах.

— Идем, — шепчет он на ухо. — Доверься мне.

Я уже доверилась тебе, когда прыгнула. Я уже сделала невозможное. Ловласс близко, он ведет осторожно, мягко направляя. Дыхание ровное и спокойное. И я растворяюсь, вдыхая запах леса и свободы, доверяясь ему полностью. Доверяясь, как никому никогда прежде.

— Мы на месте, — Ловласс отходит, открывая самый прекрасный вид на свете.

Качели на дереве, миллион разных цветов, и тарзанка, опускающаяся от большого раскидистого дерева. На этом дереве, должно быть, прошла целая жизнь. У этого дерева история интереснее, чем у меня.

— Это мое убежище, — говорит Ловласс гордо. — С детства сделал, чтобы было только моим.

— Почему ты показал мне? — выдыхаю.

— Подумал, ты сможешь оценить.

Оценить… я в восторге от этого места, но оно настолько прекрасное, что я бы его не показала никому и никогда.

— Я бы не стала таким делиться, — шепчу, проводя рукой по волшебной, почти светящейся коре дерева. — Я бы захотела, чтобы это место было только моим.

Ловласс довольно смеется, и я сажусь на качели. Качаюсь. И это свобода. Это лучше глотка воды, лучше заката с крыши, лучше улыбки подруги-старейшины, лучше сушеной рыбы ночью, лучше неожиданного «здравствуй» на улице, лучше, чем проспанный подъем, лучше уходящих кораблей… Качели поднимают и опускают, и сердце летит вместе с ними.

Это возвращение в далекое забытое детство, во времена, когда я была любимой. Ловласс пристраивается рядом с качелями, смотрит довольно.

— Я знал, тебе понравится, — говорит он, и сердце подпрыгивает еще выше.

Я смогла.

Вдыхаю чарующую прохладу. Я бы хотела здесь умереть. Нет-нет, не прямо сейчас, однажды, когда придет мое время. А оно у всех приходит, я знаю. Неожиданная мысль, но она приходит. Это место настолько волшебное, что здесь даже смерть становится неважной. И я все-таки плачу. Ловласс сделал это для меня. Привел сюда, показал такую красоту. Качели останавливаются.

— Эй, женушка, — Ловласс садится рядом, передо мной. Смотрит в глаза строго и с долей беспокойства. — Ты чего это?

— Здесь потрясающе.

— Знаю. Если повезет, еще птицы не разнесли мое барахло!

Ловласс снова берет меня за руку и тянет за собой. Так просто…Как не знающий стеснения ребенок. Мы проходим чуть дальше, к деревьям. И я вижу тайный прекрасный домик. Из настоящих камней. Со смешным окном и крышей из досок.

— Все на месте! — радостно провозгласит Ловласс, пропуская меня внутрь.

Тайный дом. Ого… Раскладушка и куча барахла. Самодельные, вырезанные из дерева фигурки. Деревянные рогатки, конструкции из деревьев и камней, на стене висят рыболовные сети и рядом — лук.

Ловласс пробегается по своему жилищу, жадно ощупывая, все, что здесь лежит. И, довольный, что все на месте, пусть и в пыли, возвращается ко мне.

— Это ты сделал? — поднимаю с пола маленькую деревянную фигурку дракона.

Гладкая такая, невероятно.

— Ага, — бросает Ловласс небрежно. — В детстве еще.

Хорошая работа для ребенка. Слишком хорошая.

— А это… — поднимаю запылившуюся рогатку.

— Она с прицелом, — заявляет Ловласс.

С прицелом? Любопытно.

— Давай, — он встает позади, и берет мои ладони. — Надо встать вот так. Теперь смотри вот сюда — надо навести.

Чуть поворачиваю голову на Ловласса. Увлеченного и горячего. Они с братом совсем не похожи. Как тот любитель костюмов мог притворяться Георгом? Его бы раскрыли с таким несоответствием характеров. Хотя… прошло семь лет. Все могли и забыть, что из себя представляет настоящий Георг. Или же человек со шрамом — лжец. Самый большой и страшный лжец.

— Риз, — зову тихонько, ожидая, что Ловласс откликнется, но ловлю в ответ лишь наглую улыбку.

— Ты же знаешь, это не мое имя.

Отпускаю рогатку, и маленький камушек летит прямо в горшок на стене. Горшок с грохотом падает, сокрушая все, что только можно. Ловласс хватает меня за плечи.

Мы падаем на пол, и он накрывает меня своим телом — слишком быстро, слишком близко. Я моргаю, застыв в нескольких дюймах от его лица. Чувствую жар его кожи сквозь ткань одежды, слышу, как его сердце колотится так же бешено, как мое. Хорошо, что между нами хоть эти слои ткани...

Грохот прекращается. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием.

— Если хочешь, зови меня Ловлассом, — говорит Ловласс. — Только не по имени брата.

Киваю. Я решу, кто он, обязательно решу, когда узнаю больше про братьев Ловласс. От кого угодно, например, от свекровушки.

Я киваю, но в голове уже крутятся мысли. Я разберусь. Узнаю правду. Может быть, у свекровушки...

Но все планы рассыпаются, когда я осознаю, насколько он близко.

Его лицо — вроде знакомое и все равно загадочное. Насмешливый шрам, придающий дерзости. Переносица с едва заметной горбинкой — след давней драки? Глаза, в которых смешались десятки оттенков зеленого, бирюзового. И губы... Мягкие, чуть приоткрытые от учащенного дыхания.

И вдруг — они приближаются.

Я не успеваю отстраниться. Не успеваю даже подумать.

Эти губы целуют меня.