Глава 17

— Что?

Я в ступоре. Не могу осознать до конца… Он серьёзно?

— Сонь, я не обвиняю…

— Именно обвиняешь… — жгучая боль давит прямо в грудь, сжимает, и нечем дышать. По телу разряды, трясёт, сразу как-то очень холодно становится.

— Сонь! Я просто спрашиваю!

— А я просто отвечаю. Извини…

Откатываюсь назад, за дверь, на мгновение прижимаюсь, сдерживаю дыхание, сжимаю зубы, потому что, если распущу себя — разревусь. А я не хочу… не хочу и не могу реветь. Подрываюсь, лечу к шкафу, мельком смотрю на сестрицу — она увлеченно следит за приключениями Рапунцель.

Так, небольшой тайник у меня в старой джинсовке, во внутреннем кармане. Не густо, конечно, но…

Достаю пять тысяч, потом, подумав, еще пять. Продукты из «Азбуки» стоят дорого, но я надеюсь, что этого хватит. Конечно, потом можно зайти на сайт магазина и всё посчитать, может я так и сделаю.

Ледяной пот прошибает, потому что это неприкосновенный запас. На черный день. Видимо они для меня наступили, черные дни…

— Сонь, ты куда?

— Никуда, я тут, я с… с Даней поговорю и вернусь, и будем заниматься с тобой, а то совсем забросили мы прописи.

— Хорошо. Только я мультик досмотрю?

— Ладно.

Выхожу. Данила стоит, прислонившись к стене, смотрит исподлобья.

— Соня, я…

— Вот. — протягиваю купюры, на которые он смотрит как на что-то омерзительное. — Этого хватит? Если нет, скажи, я добавлю.

— Ты… — вижу, как у него начинают сжиматься челюсти, желваки ходят… — Дура, да?

— Да, — отвечаю не задумываясь. Он ведь это хочет услышать? Пусть! Пусть я дура. — Спасибо тебе большое за помощь. Больше не побеспокою.

— Соня!

— Возьми! — пытаюсь всунуть деньги ему в руки, но он отпихивает мои ладони.

— Прекрати! Ты… — чувствую, как он проглатывает какое-то ругательство, слишком благородный, типа, — Не думал, что ты такая!

— Извините, не оправдала надежд! Бери!

— Знаешь…иди ты…

Что?

Стою, открыв рот, чувствую, как слезы начинают душить. Да как он… как он может?

Да Винчи пытается уйти, но только вот я стою у него на пути, и обойти меня он не может. Только отодвинуть. А я… я не хочу его пропускать пока он не возьмёт деньги.

— Бери!

— Дай пройти.

— Не дам, пока не заберешь это!

— Так, да?

— Да!

Он берет меня за плечи, но не отодвигает, а вжимает в стену, смотрит гневно, глазами сверкает.

— Ты… Ты понимаешь, что её могут… выгнать? Просто вышвырнуть из профессии вообще?

— А ты понимаешь, что я не могла никому ничего рассказать?

— А почему же Аделина при всех заявила, что это ты?

— Что? — сердце камнем летит в район пяток, обжигающе ледяные стрелы по венам, голова кружится… — Я… я…

Он смотрит, внимательно, а я неожиданно думаю о том, какое скульптурное у него лицо. Эти высоченные скулы, проваленные щеки, прямой крупноватый нос, губы, полные, очень четко очерченные, и глаза… глаза цвета жженого сахара или темного янтаря. Я когда-то любила лепить из глины, из дерева вытачивала фигурки, потом полностью переключилась на живопись, но сейчас…

— Соня… я не обвиняю тебя, я просто хочу понять. — голос выводит меня из творческого транса.

— Даня, я правда никому ничего не говорила. Я не могла никому ничего сказать. Просто потому, что я ни с кем сейчас не общаюсь. Я… я просто пария.

Он молчит, всё так же внимательно на меня смотрит, сканирует. Не верит? Почему-то я думаю, что верит. Только… зачем так разглядывать?

Неожиданно я начинаю чувствовать своё тело. Мне неловко. Я очень худая. Мне кажется, кости торчат совсем некрасиво. Правда в некоторых местах у меня всё-еще что-то остается. Но я не могу понять красиво это или, наоборот, смотрится ужасно. Но главное даже не тело. Лицо. Кожа сухая, серая. Я мало бываю на воздухе, постоянно работаю с химией — мыть полы и стены в художественной студии — то еще удовольствие. На кремы, конечно, денег у меня нет. Покупаю Аринке детский, от мороза, сама иногда мажу его на лицо. Косметики тоже никакой нет. Смысл мне краситься? Для кого?

Я превратилась в свою тень. Когда-то меня называли Красоткой не только потому, что у меня такая звучная фамилия. Я действительно чувствовала себя красавицей. А сейчас…

— Даня…я бы никогда, никому не сказала. И мне больно, что ты так подумал. Знаешь… лучше не нужно нам с тобой общаться. И… возьми деньги.

— Нет. Не возьму.

— Дань…

— И общаться мы будем. Тебе нужна помощь.

— Нет. Вот так — нет, извини.

— Как? Как так?

Пожимаю плечами, неужели он не понимает?

— Я не хочу быть обязанной. Прости. Не привыкла.

— Сонь…

— Пусти…

Мне неудобно. Неуютно. Щеки пунцовые. Я чувствую его рядом и мне, с одной стороны, так хорошо — потому что я влюблена в него. Мне нравится его тело, его запах, его улыбка, глаза, руки, у него такие длинные тонкие пальцы… С другой стороны — мне плохо. Потому что я для него просто друг. А может и не друг. Просто девчонка, которую он когда-то поцеловал. Давно.

— Ты… ты вспоминаешь тот день? — его голос хриплый, тихий. Царапает что-то в груди, задевает, цепляет, заставляя вибрировать.

Я знаю, о чём он. И он знает, что я знаю. И не знаю, что сказать…

Сказать, что это любимое моё воспоминание? Сказать, что я стараюсь не вспоминать слишком часто, потому что это воспоминание — как деликатес, как лакомый кусочек, который обычно оставляют напоследок? Что это то, тайное, что я прячу даже от самой себя? Что я достаю его тогда, когда вокруг становится совсем, совсем темно, когда тьма сгущается и становится совсем невмоготу? Это воспоминание для меня как свет Эарендила из фиала Галадриэль. Последняя надежда. Когда другой свет угаснет.

Не понимаю, как это происходит, но я сама тянусь к его губам. Сама…